| МЕНТАЛЬНЫЕ МИРЫ СОВРЕМЕННОГО РОССИЙСКОГО НАСЕЛЕНИЯ (статья третья)
Борис Фирсов
доктор философских наук
главный научный сотрудник Европейского университета в СПб
(Телескоп: журнал социологических и маркетинговых исследований. 2007. № 6. С. 14-27;
http://teleskop-journal.spb.ru/)
Первая статья под указанным выше заголовком была опубликована «Телескопом» в 2003 г . Ее тема – новая концепции изучения ментальности (1). Там же, а следом еще в одной публикации журнала «Телескоп» 2004 г ., я попытался встроить феномен ментальности в процесс изучения современной России (2). Третья, итоговая статья посвящается результатам индивидуального проекта «Ментальные миры современного российского населения», поддержанного фондом Дж.Д. и Катрин Т. Макартуров (грант # 04-81346-000- GSS ).
Вступительное замечание
Основная исследовательская проблема проекта связана с ментальностью современного российского населения, рассматриваемой под углом ее соответствия (несоответствия) императивам развития реформируемой России. В другом выражении речь идет об интеллектуальных, духовных потенциях россиян, их способности выдерживать нагрузки исторического развития и социальных изменений, о ресурсах человеческих возможностей для преодоления кризисных ситуаций. Ментальность в таких случаях может выступать как макросоциальный индикатор состояния умов различных слоев общества.
Целей проекта четыре. Первая – может быть определена как теоретико-методологическая. Вторая цель - экспертиза свойств российской ментальности, обусловленных срывами эволюционного развития страны в истекшем столетии. Третья цель – дискурсивный анализ исторических корней гибридной ментальности. Четвертая цель – модель эмпирического исследования ментальных миров современного российского населения.
Методическая часть
Основным методом сбора эмпирической информации был опрос экспертов. С этой целью я разработал программу (план) экспертного интервью. В отличие от общепринятых правил, было решено дополнить план интервью комментариями, адресованными экспертам. Комментарии, подчеркну это особо, резюмировали картину моих представлений о ментальности и способах ее изучения и этим, как мне кажется, помогли обеспечить определенный интеллектуальный комфорт при выражении экспертами своих мнений, взглядов и оценок. Для приближения интервью к диалогу я предпослал каждому конкретному вопросу краткие тезисы с отсылками к соответствующим разделам комментариев
Эти приемы оказались весьма полезными при изменении технологии сбора первичной информации. Из 25 запланированных интервью только 3 являются коммуникацией лицом к лицу. Остальные осуществлялись путем дистанционногодиалога между автором проекта и экспертами c помощью E - mail . Сроки получения ответов были гибкими и устанавливались на основе взаимных соглашений сторон. Процесс составления ответов мог занимать несколько недель. При этом автор имел возможность для неоднократных обращений с целью уточнения отдельных позиций экспертов и получения дополнительной информации
Конструирование выборки экспертов опиралось на несколько принципов. Первый из них состоял в том, чтобы обеспечить междисциплинарность исследования путем включения в выборку представителей различных наук. Второй принцип был связан с необходимостью сочетать экспертизу российской ментальности «изнутри» с экспертизой «извне». Различение «своего» и «чужого» одна из важнейших функций ментальности, тем более что «своя» ментальность обретает рельефность только на фоне «чужой», с носителями которой у нее могут быть далеко не простые (например, отстраненные, конфликтные) отношения. К тому же, мысли индивида о собственной ментальности часто вербализуются с трудом. Не отрицая важности и глубины саморефлексии, выскажу еще один аргумент в пользу наблюдений ментальности со стороны. Давно замечено, например, что у народов, как и отдельных людей, выдающимися достоинствами часто оказываются не те, которые они любят себе приписывать. Слишком настойчивое подчеркивание этих черт может порождать настроения и чувства национальной исключительности. Я учел, что многие черты «русскости» («российскости») не раз подмечались людьми, которые могли посмотреть на Россию со стороны (русские эмигранты, зарубежные исследователи-русисты, дипломаты, журналисты). Так возникла идея составить выборку из российских и зарубежных экспертов, обеспечив примерно равенство долей «своих» (эксперты-инсайдеры) и «чужих (эксперты-аутсайдеры). В соответствии с третьим принципом я включил в выборку экспертов из числа молодых российских ученых (выпускников ЕУСПб), памятуя о том, что ментальности различных поколений не могут не различаться между собой по определению. Все это помогло обеспечить ощутимую дифференциацию, значимый разброс мнений экспертов.
Подчеркну еще раз роль экспертизы в структуре проекта. Его содержательная функция состоит в том, чтобы подтвердить (или опровергнуть) общуюсхему анализа ментальности, разработанную автором и представленную в публикациях по теме проекта. Экспликация этой схемы в форме «Комментариев к теме проекта», может рассматриваться как версия Программы экспертного опроса.
Объектом исследования на базе экспертного опроса являются мнения экспертов о ментальности россиян как целостном социально-культурном феномене, психологической константе людей, объединяемых посредством общей (русскоязычной) культуры. Предмет исследования – мнения экспертов о свойствах современной российской ментальности и путяхее эмпирического изучения
Приведу список ученых, к которым я обратился с просьбой принять участие в экспертном опросе:
1. А. Байбурин - профессор, доктор исторических наук (Европейский университет в Санкт-Петербурге)
2. Б. Вульфович – профессор, доктор технических наук (проживает в США)
3. Е. Голынкина (E. Golynkina) – психотерапевт (Великобритания)
4. Ю. Гроноу (J. Gronow) – PhD, профессор социологии (университет Уппсала, Швеция)
5. И. де Мадариага (I sabel de Madariaga) – член Британской Академии ( FBA ), историк и литератор (Великобритания)
6. Б. Докторов – профессор, доктор философских наук, независимый исследователь (проживает в США)
7. Л . Дробижева – профессор, доктор исторических наук (Институт социологии РАН, Москва)
8. Д. Дубровский – старший научный сотрудник (Европейский университет в Санкт-Петербурге)
9. А. Здравомыслов –доктор философских наук, профессор (Институт социологии РАН, Москва)
10. К. Келли (C. Kelly) – D . Phil , профессор русистики (Оксфордский университет, Великобритания)
11. О. Кен – доктор исторических наук, профессор (СПб государственный педагогический университет)
12. Л . Кесельман – независимый исследователь-социолог (проживает в Германии)
13. Ж. Кормина – кандидат исторических наук, заведующая кафедрой гуманитарных наук (СПб филиал Высшей школы экономики)
14. Б. Ланин - доктор культурологических наук, профессор (Всероссийская государственная налоговая академия, Москва)
15. Д. Ливен (D. Lieven) – PhD, профессор русской истории (Оксфордский университет, Великобритания)
16. Е. Мельникова – кандидат исторических наук, научный сотрудник (Центр устной истории, Европейский университет в Санкт-Петербурге
17. Ж. Нива (G. Nivat) - профессор русистики (Франция)
18. Н. Печерская – кандидат социологических наук, преподаватель (СПб филиал Высшей школы экономики)
19. Ч. Поребский (C. Porebsk i ) - PhD, политолог (Польша)
20. М . Соколов – кандидат социологических наук, преподаватель (факультет политических наук и социологии, Европейский университет в Санкт-Петербурге)
21. П. Тамаш (P. Tamas) – профессор, директор (Институт социологии Венгерской академии наук, Будапешт)
22. С. Чуйкина –кандидат социологических наук, научный сотрудник, (Центр независимых социологических исследований, Санкт-Петербург)
23. Д. Шалин (D. Shalin) – PhD, профессор социологии (университет штата Невада в Лас-Вегасе, США)
24. В. Шляпентох (V. Shlapentokh).– PhD , профессор социологии (университет штата Мичиган, США)
25. В. Ядов –доктор философских наук, профессор (Институт социологии РАН, Москва)
Описание полученных научных результатов
Примечание : Описание результатов опирается на суждения всех специалистов, составивших выборку, включая и тех (2 человека), кто отказался от роли экспертов, но, тем не менее, прислал свои критические замечания на программу и методику экспертного опроса. Тексты их ответов выделены курсивом и во многих случаях приводятся с сокращениями.
I . Эксперты о дефиниции ментальности (вопросы 1-5)
В1-1. Ментальность отражает самопонимание человека (группы). Другим близким по смыслу будет определение ментальности как картины мира в голове людей. Позволяют ли эти дефиниции, предложенные автором проекта, эмпирически (на базе достоверных и верифицируемых фактов) изучать феномен ментальности?
Ядро экспертов не опровергло этих дефиниций. По всей видимости, речь должна идти о «списке» самых стабильных структур сознания, инвариант, факторов [Б. Докторов].
Гораздо легче изучать ментальность на первом уровне (самопонимание человека), чем на втором (ментальность как «картина мира»). Первое представляет собой разыгрывание самого себя в общественном контексте, второе - некое скрытое и «дологическое», «семиотическое» явление. Значение «картин мира» и даже их характер в самом широком смысле могут быть неясными для самого носителя культуры. К тому же, анализу картины мира всегда мешают собственные «картины» этого мира (то, что незнакомо, может быть просто непонятым, или вызывать эмоциональную реакцию, например, враждебность, восхищение и т.д.). Тем не менее, вопрос о ментальных картинах мира крайне интересен, но, если исследовать эту сторону, то надо примириться с тем, что полностью верифицируемыми данные не будут получены [К. Келли].
Вопрос состоит в поиске свидетельств существования российской ментальности на основе операционализации выбранных понятий. Вы исходите из того, что ментальность есть, но не ссылаетесь на эмпирические доказательства. А я не знаю, есть ли она. Может быть, феномена ментальности нет? Почему в таком случае ее надо изучать? [ Е. Мельникова ]. Как специалист, сложившийся под влиянием позитивистской этнографии, я хочу понять, где находятся структуры, в границах которых существует это неуловимое «нечто» (ментальность) [ Ж. Кормина ].
Критический взгляд был высказан еще одним экспертом. Трактовки ментальности, предложенные автором проекта, работают в определенном социальном пространстве и в границах этого пространства способны дать конструктивные ответы на поставленные проблемы (например, при изучении особой группы работников или для определения причин различной эффективности земледелия на островах Тихого океана). Однако в более широком смысле такие трактовки не представляются свежими и сильными средствами анализа. Не выступает ли таким образом «ментальность» синонимом и способом «размножения» других понятий? [О.Кен].
Критерием истины в этом споре является исследовательская практика. Работа над понятием требует продолжения. И ее активно начали сами эксперты.
В1-2. Попытки определения ментальности экспертами.
Ментальность лежит в совокупности инвариант массового сознания, она – «нечто», осколки чего обнаруживаются почти в каждом индивидуальном сознании. Ментальность – высшая переменная в иерархии латентных детерминант сознания. О ней можно говорить применительно к нации, национальности при социокультурном определении [Б. Докторов].
Для меня понятие «ментальность» связано не столько с представлением о том, «кто я есть», сколько с поведением в определенных ситуациях: например, в повторяющихся ситуациях выбора приоритетов, цели, а также во множестве менее значимых жизненных ситуаций. Ментальность – это типичный, повторяющийся алгоритм поведения человека в типичных ситуациях [Б. Ланин].
Более радикальную точку зрения заявил О.Кен. Под ментальностью понимаются устойчивые (или даже инвариантные) способы интерпретации социального в доминирующей культуре, присущие этой культуре структурирование общественного поля, логика и аксиология. «Петр I», например, для современной российской ментальности является общепризнанным позитивным символом. Можно взахлеб цитировать Ключевского и при этом сохранять неотторжимость от совокупности представлений, воплощенных в феномене «Петр I». Это и есть, ментальность – инвариантная данность, способная уничтожить или ассимилировать всякое сопротивление этой данности - политическое, нравственное, эстетическое.
Известный компромисс предложил эксперт-«агностик» [ Ж. Кормина ]: О ментальности, может быть, стоит говорить, как о воображаемом, которое присваивается для репрезентации себя другим. В любом случае сегодня это больше философская категория, чем, например, социологическая. К ней я не прибегала, хотя и читала Броделя. В приложении к большому сообществу и для очерчивания его границ понятие выполняет ту же функцию, что и культура, оставаясь очень широким.
В2. К искомому понятию «ментальность» примыкает ряд сопутствующих (родственных?) определений, которые помогают восполнять вакуум представлений о ментальности: National Identity (национальная идентичность), National Character (национальный характер), Soul (душа), Russiannes (русскость), National Idea (национальная идея). Каков вклад каждого из понятий-спутников в общее дело изучения ментальности?
Приведу сначала сконструированный мной модальный ответ «среднего» эксперта: Наиболее близкое к понятию ментальности - национальная идентичность. Национальный характер и национальная идея будут лишь составляющими этой идентичности. Про душу «средний» эксперт, скорее всего, скажет: «Не знаю». Русскость - самое непонятное, не в смысле феноменологии, а в смысле существования.
Естественно, что отдельные высказывания не будут во всем совпадать с модальным. Ментальность - компонент идентичности. «Русскость» это нациоиальный идентитет у русских. Научное ли это понятие – пока неизвестно. «Национальная идея», «Душа» (или «Дух», Geist), а также “Национальный характер» - так называемые vernacular категории. Можно с пользой обсуждать, что понимают русские под словом «Душа» (Soul), но дискуссия о том, какой национальный характер у русских, обыкновенно ведет к банальностям и стереотипизации. Термин ‘Soul’ всегда был чужд англоязычной науке, его употребляют как категорию самой русской жизни. «Национальная идея» употребляется в «пересказах» другого уровня, где резюмируют не поверья и народную мистику, а идеологию. Наиболее общие (и ходячие в современной англоязычной литературе) – национальный идентитет и русскость. Последнее является как бы специфическим вариантом первого [К. Келли].
Я отношусь с большим подозрением к таким понятиям как национальный характер и национальная идея. Я вижу за этими довольно устойчивыми выражениями опасность национализма, антисемитизма, опасность, которой не избежит умный человек, случись ему пользоваться этими словами для воплощения каких-то хороших идей, целей. В любом случае он быстро окажется в руках политиков, а его благие намерения превратятся в мрачные тени. Потому я не верю и в русскую душу [ Ж. Кормина ].
Приму за вывод точку зрения О.Кена. В его понимании, понятия-спутники во многом принадлежат прошлому – тем временам, когда социальное знание было гораздо более интуитивно и интегрировано в более художественную картину. Это времена Гердера. В ситуации социального конструирования эти понятия становятся операциональными и потому общественно опасными. Фактически они представляют готовые идеологические заготовки, которые могут быть использованы совершенно произвольно. С другой стороны, понятия вроде «русскость» консервируют ментальные черты, придавая им неотрывность от русской культуры и тем самым сводят ее богатство к набору черт, лишают внутренней динамики. По большему счету, это возвращает нас к временам до рождества Христова, когда мир состоял из племен, а не из людей.
В3-1. Содержится ли истина в суждениях наших предшественников о непроницаемости русской души, эзотерических особенностях русского склада мышления и его стихии, о неподатливости рационально-логическому упорядочиванию, алогичности и других загадочных и ускользающих от рационального ума чертах?
Едва ли не за всех экспертов и автора проекта ответит Б. Ланин:Нет! Появление этих суждений связано с тем, что в 19 веке русская литература стала наиболее активным исследователем человеческой психологии. Что и понятно – речь идет о дофрейдовской эпохе изучения человека. Это было одно из первых в новой истории интуитивное прикосновение к загадочности человеческого поведения и к его непредсказуемости. Объектом писательского исследования был именно русский человек – так утвердилась «загадка русской души», прежде предложенная западными «посетителями» России – путешественниками, авантюристами екатерининской эпохи и т.п. Для России у Запада не было своего Миклухо-Маклая – не было этнографа-антрополога, который описал бы ее ментальность в терминах науки своего времени. Почему мать Наташи Ростовой завидует дочери, когда та получает предложение от князя Андрея? Так захотел писатель. А другого источника познания русской ментальности не было.
Впрочем, не составит исключения более категорическая точка зрения. Будучи совершенно лишен просвещенной терпимости к такого рода суждениям, сошлюсь на другого «предшественника» -- В. Гроссмана («Все течет», 1965), который считал, что тайна русской души в тысячелетнем рабстве [О.Кен].
В3-2. Какую роль в познании ментальности играет интуиция – инстинкт проницательность, непосредственное переживание истины без логических доказательств (в опоре на предшествующий опыт)?
Эксперты смогли сформулировать свое отношение к роли интуиции и интуитивных методов в познании ментальности. Эта роль совершенно та же, что в социальном познании вообще, не больше и не меньше, не смотря на нераскрытую загадочность самого явления.
В4-1. Является ли различение «своего» и «чужого» народа (нации, этноса) главной миссией ментальности в человеческом общежитии?
Моим намерением было вызвать дискуссию, спор между экспертами. Заочный спор состоялся.
К. Келли:Вполне приемлемо, что различие «своего» и «чужого» критическое для человеческого общества, но здесь играют роль многие факторы – различия могут быть по признакам гендера, возраста, социального статуса, сексуальной ориентации, принадлежности к субкультуре, и проч., и проч. В некоторых контекстах, совсем не важны различия между «своим» и «чужим» народом, так как они просто не чувствуются (в деревенских уголках Европы, люди до сих пор разделяются на «своих» (местные) и «чужих» (жители соседних деревень и вообще остального мира: например, на острове, где наш деревенский дом в Ирландии, говорят о «locals» и о «blow-ins», то есть принесенных ветром. Единственный способ попасть из второй категории в первую – выйти замуж или жениться, и даже тогда, ты останешься на всю жизнь все-таки чужим, хотя твои дети будут полноправными «местными»). Другое дело, что такие разделения легко переходят в подозрительность к членам других этносов, когда человек оказывается в многонациональной среде.
Л. Кесельман:Освоенный способ миропонимания, как и освоенный в детстве язык (являющийся базой соответствующего миропонимания) всегда «свой», и при отсутствии информации об иных мирах, единственно правильный («истинный»). Отсюда, все остальные люди, то есть не «свои» - «чужие» и неправильные. На каком-то этапе развития это абсолютно естественно. Проблема в том, что значительная часть нынешних жителей Российской Федерации за пределы этого этапа еще не вышла.
О.Кен:В человеческом общежитии вообще такой миссии у ментальности нет. Ее оправдание в ином – выработке общих условий взаимодействия, коммуникации внутри общности. Превращение «внешней» функции в главную (как, впрочем, и сосредоточение на проблеме ментальности, выходящее за рамки одного из многих направлений социального анализа, становящееся любимой народной забавой и политическим упражнением), само по себе является функцией определенного общественного состояния, а именно – состояния кризиса или упадка, при котором общество вынужденно заниматься изобретением средств самообороны, ибо меняться не хочет, не может, а с помощью универсальных понятий такое нежелание оправдать возможно.
Под “давлением” мнений экспертов автор согласился не считать различение «своего» и «чужого» главной миссией ментальности, однако саму функцию различения сохранил, считая, что без этого невозможно самопонимание человека (группы).
В4-2. Где в таких случаях проходит граница между интуицией и умозрением (спекуляцией), выведенным за границы чувственного опыта?
Приведу, правильный, с моей точки зрения ответ, опираясь на интегрированное мною мнение трех экспертов: К. Келли, Б. Докторова, О.Кена: Здесь следует говорить о стихийной рационализации примитивного защитного рефлекса, все это относится к социальному опыту, а не к опыту в эпистемиологическом смысле. Потому переход от интуиции, «традиционного знания», совершается к предрассудкам, к категории, которая в образованной городской среде (культуре) имеет чисто негативные ассоциации. Это, скорее всего, спекуляции, за которыми в новейшей истории стоят политические (властные), социально-экономические интересы. Вспомним войну Ирака и Ирана. Вспомним о напряженности между индусами и пакистанцами. Китай и Тайвань. Северная и Южная Корея... отношения между РПЦ и Русской зарубежной церковью. Примеры можн |