ФИЛОСОФИЯ ТЕЛА: Хаптика. Эрос. Груминг. СПб., Алетейя, 2006, http://www.moscowbooks.ru/book.asp?id=342495

Михаил Эпштейн

Введение. Тело на перекрестке времен

ХАПТИКА

ТЕОРИЯ

Человек осязающий
Направления в хаптике
Этика осязания. Близость
Парадокс об осязании. Аристотель и Гегель
Oсязание себя в другом. Мерло-Понти и Бахтин
Эстетика и хаптика

ПРАКТИКА

Тактильное искусство
Манифесты
Экспонаты и комментарии
Книга и тело
Райский ком.  Об осязательном идеале Воображение и воосязание
Словарь осязания и тактильного искусства

ЭРОС

Поэтика близости. Введение в эротологию

Наука страсти нежной. Эротология и сексология.
Секс и эрос. Хотеть и желать. Диалогичность желания
Эрос и вещи
Эрос остранения.  Эротика и эстетика
Эротическое событие. Эротема
Тело и плоть
Сладострастие и разврат
Секс - эрос - любовь
Химера и андрогин
Любовь и "печаль после соития"

Эрос цивилизации. Ирония желания и конец истории

Эрос и ирония Хитрость желания
Эрос и история. Эротосфера
Конец истории как предмет желания.  Утопия и апокалипсис
Наслаждение и постмодерн

Плотское знание.  Как философствуют телом

Плотское знание
Тело-сад
Любовь-кольцо.  Предлог "в" и кружево тел
Тактильное поле. Волновая теория наслаждения
Поверхность и глубина
Близость и даль
Дрожь желания, мука наслаждения
Химия эроса.
Научное познание и плотский опыт
Русская философия и эротический язык
Желание длиною в мысль и в любовь

Приложение. Эротикон Ивана Соловьева

Предисловие
К теории соприкосновения
Прав ли Фрейд?
О двух революциях
Асексуальность в литературе и философии (Гоголь и Кант)
Пять родов любви
Эротика творчества
Ревность как вечный двигатель
Русская красавица
Немыслимость тела
Запястье
Еленология. Опыт построения новой науки

ГРУМИНГ

ЭРОС

ПОЭТИКА БЛИЗОСТИ. ВВЕДЕНИЕ В ЭРОТОЛОГИЮ

Наука страсти нежной. Эротология и сексология

 В отличие от сексологии, которая утвердилась как наука в конце 19-го - начале 20-го веков (в трудах Рихарда фон Крафта-Эбинга, Хэвлока Эллиса, Зигмунда Фрейда и др.),  у эротологии еще нет самостоятельного научного статуса.  Термин этот употребляется редко и нерегулярно. Чаще всего эротологией называют старинные пособия по технике сексуальных отношений: индийская эротология - "Кама-сутра"; персидская - "Ветка персика", античная  - "Ars Amatoria" Овидия...  Иными словами, эротология - "наука страсти нежной, которую воспел Назон" и которой увлекался пушкинский Онегин, пока не  пресытился ею. В таком понимании, эротология - это не наука о половых взаимоотношениях, а  искусство таких отношений  как предмет дидактических описаний и практических инструкций.  Эротология - это как бы древний, "донаучный" этап развития сексологии, когда она развивалась в формах (а) интуитивно-описательных, (б) наивно-назидательных и (в) художественно-повествовательных.

Вряд ли такое соотношение "эротологии" и "сексологии", как своего рода алхимии и химии,  может  удовлетворить критериям целесообразности. Ведь никто, кроме историков науки, уже не занимается алхимией - так зачем заниматься древней  эротологией,  если есть сексология, оснащенная медицинскими приборами и новейшими научными методами? Так и говорится, например, в энциклопедическом справочнике "Сексология":

"Однако древняя эротология, т.е. теория и практика любви, не ставила своей целью исследовать сексуальность. Только с развитием целого комплекса биологических и социальных наук, после преодоления  сопротивления церкви и сексологического ханжества, возникли предпосылки к объективному изучению сексуальности... Последние исследования в генетике, эндокринологии, нейрофизиологии, эмбриологии, эволюционной биологии, гинекологии и других дисциплинах позволили значительно обогатить и расширить познания в области дифференциации и взаимоотношения полов, проявления человеческой сексуальности".[1]

В новейшем американском "Полном словаре сексологии"  термину "эротология" вообще не находится места. Зато сексология трактуется как междисциплинарная наука о сексе, включающая медицинские, физиологические,  исторические, юридические, религиозные, литературные аспекты.[2]

Получается, что сексология как бы поглощает и отменяет эротологию, как свое наивное, полумифическое предварение. Действительно, древняя эротология не "исследовала сексуальность" теми  нейрофизиологическими, генетическими, эволюционными и пр. методами, которыми вооружена современная  сексология. Но это именно разница методов, а не стадий развития. Сексология, как она выступила в начале 20 в. и установилась к его концу, - это естественнонаучная дисциплина, близкая к медицине и лежащая на биологическом основании.  Не случайно, как отмечается в том же справочнике, первыми начали систематическое изучение половой жизни врачи, причем начали не с нормальных, а патологических форм".  По замечанию М. Фуко,

"наше общество, порвав с традициями ars erotica, снабдило себя некой scientia sexualis....  Сексуальносать определила себя как то, что "по природе" своей является областью, проницаемой для патологических процессов и, следовательно, требующей вмешательства - терапевтического или нормализующего характера..."[3]

Сексология с самого начала руководилась медицинскими интересами, была направлена на изучение и исцеление болезней и нарушений в развитии сексуальности. В этом она сродни другим разделам медицинской науки (эндокринология, гинекология, кардиология и т.д.). Эротология, напротив, обращалась к  норме, к удовольствию и желанию,  к творческим, радостным проявлениям эроса. Норма могла трактоваться как угодно широко, включая и то, что позднее, в средние века, стало трактоваться как отклонение, извращение, дьявольская похоть и т.д. Но важно, что мифопоэтически вдохновляемая эротология, в отличие от медицински ориентированной сексологии,  исходит из презумпции здоровья, а не болезни в изучаемых явлениях половой жизни.

Еще одна существенная разница: как часть широкого комплекса биологических дисциплин, сексология изучает и половую активность животных. Между тем эротология - это гуманитарная дисциплина,которая изучает не сексуальные отношения, а любовь и ревность, желание и наслаждение, запрет и соблазн,  страсть и игру как специфически человеческие феномены.

Разница между сексологией и эротологией - это разница не стадий, а типов науки, разница естествознания и человековедения. Сексология изучает биологическую,  физиологическую и психофизиологическую природу сексуального инстинкта, тогда как эротология изучает  духовно-телесную природу, психокультурную проблематику и условно-знаковые формы любовных отношений. Сексология вписывается в ряд биологических дисциплин, а эротология соседствует и сотрудничает с философией, этикой, эстетикой, психологией, лингвистикой, семиотикой, теорией искусства и другими гуманитарными дисциплинами. Древние трактаты по "искусству любви", как правило, содержат в себе зачаточные элементы и сексологии, и эротологии, которые  дифференцируются лишь много веков спустя. В этих трактатах есть   физиологические наблюдения и практические наставления, близкие к медицине, - и одновременно поэтическое и философское постижение человеческой природы, феноменология влечения и наслаждения.

Сексология раньше сумела выделиться и утвердиться как самостоятельная дисциплина в силу опережающего развития естественных наук в 19-20 вв. Но, как заметил Клод Леви-Строс, 21-ый век будет веком гуманитарных наук - или его не будет вовсе. Эротология - одна из тех гуманитарных дисциплин, которые уже имеют богатейшую традицию, от Платона ("Пир") до Владимира Соловьева ("Смысл любви"), Жоржа Батая ("Эротизм"), Ролана Барта ("Фрагменты речи влюбленного"), но которым еще предстоит защитить свое право на  особую методологию.

Есть еще одна, не научная, а жизненная причина, по какой эротология достойна развития как самостоятельная дисциплина. Под сильнейшим воздействием сексологии как науки любовное вытесняется сексуальным в общественном сознании. Если в 19-ом веке было прилично говорить о любви и неприлично - о половой жизни, то к концу 20-ого века произошла рокировка:  приличнее говорить о гомосексуализме, мастурбации и оргазме, чем о чувствах высоких и романтических,  так сказать, разоблаченных Наукой и потому спустившихся в разряд индивидуальных чудачеств и анахронизмов.

Ролан Барт  замечает про современное интеллигентное общество, нечувствительное к любовным излияниям и разговорам:

"Все поймут, что у Х... "огромные проблемы" в сфере сексуальности; но никого не заинтересуют, возможно, существующие у Y... проблемы в сфере сентиментальности; любовь как раз тем и непристойна, что подменяет сексуальное сентиментальным /.../ (Журнал "Мы вдвоем" непристойнее Сада). Любовная непристойность  предельна: ничто не может ее приютить, дать ей весомую ценность трансгрессии; одиночество субъекта робко, неприкрашенно - никакому Батаю не найти письма для описания этой непристойности".[4]

Именно потому, что любовь становится "непристойной",  она заслуживает нового разговора. Один из современных мифов - что только сексология обеспечивает научный, а значит и социально одобряемый, интеллектуально "приличный" подход к любви. Но любовь, как и искусство, при всей своей таинственной интуитивности, может быть предметом особого, гуманитарного знания. В этом смысле эротология родственна таким дисциплинам, как эстетика и поэтика.

Не существует  общепринятого разграничения терминов "сексуальное" и "эротическое",  но первый чаще указывает на природные аспекты репродуктивного поведения организмов, а второй - на условно-культурные, искусственные, игровые формы половых взаимоотношений, цель которых - не размножение, а удовольствие,  психическая разрядка, творческое возбуждение и т.д..[5]

По известному замечанию  Жака Лакана,  невозможно  раздеть женщину. Раздеть - в смысле достичь  "начальной" и "чистой"  наготы. Раздетость - это минус-одетость, определенное отношение к одежде, которая в данном случае соблазняет свои значимым отсутствием.  Все те покровы, которые цивилизация набрасывает на тело, эротика заново ощупывает и приоткрывает, как область запретную и потому вдвойне желанную.   Соблазнительность - это и есть двойная желанность, в которой  "сексуальное" желание дополняется "эротическим".  Без запрета нет соблазна. Если сексуальность - область первичных хотений, "половой жажды и голода", которые требуют скорейшего  утоления, то эротика - область соблазнов, которые возникают  на основе цивилизации и разыгрывают весь ее пафос, трагедию и героику в обратном порядке, как процесс медлительного, колеблющегося, "поступательно-возвратного"  разоблачения ее покровов.

Таким образом, имеет смысл  различать "сексуальность" и "эротику" как половую энергию на входе и на выходе из цивилизации. Сексуальность, так сказать, первична; система запретов и ограничений, налагаемых цивилизацией, вторична; а эротика в этом порядке третична, это уже не нагое и не прикрытое, а раздетое. Эротика отпускает вожжи, натянутые цивилизацией, но не для того, чтобы выпустить человека обратно в природу, а чтобы повести его дальше, в область любовно-телесного творчества. Эротика есть  мета-сексуальное сознание и воображение, которое  уводит от  тела, чтобы возвращаться к нему в остраненной, но тем более заостренной форме. Всякое прикрытие  дразнит, как отсроченное наслаждение, как некая прибавочная стоимость в экономии желания. Эрос, как продукт цивилизации, несравненно могущественнее полового инстинкта. Цивилизация есть самовозрастающий эрос, механизм его расширенного воспроизводства через преодоление. Традиции и табу - тот  могучий пресс, под давлением которого натуральный сок здорового инстинкта превращается в хмельное вино, которое кружит головы поэтам и завоевателям.

Если сексуальность нуждается в  разрядке желаний, то эротика - в самом желании, которое  уже несводимо ни к какому физическому акту удовлетворения. Различие "сексуального" и "эротического" выражается в обыденном языке как разница глаголов "хотеть" и "желать". Сексуальность - это "хочу", эротика - "желаю". "Желать" обычно относится к таким действиям и объектам, которые не могут полностью удовлетворить физической потребности, которых можно желать бесконечно, например, "желать бессмертия, покоя, счастья, славы, богатства" (но "хотеть варенья, чаю, ласки").  Все это такие состояния, которые или вообще недостижимы, или достижимы настолько, что ими нельзя пресытиться, удовлетвориться, поскольку они содержат в себе источник все новых желаний. Вот какие примеры на использование этих двух слов приводятся в "Словаре сочетаемости слов русского языка":

Хотеть чего: хлеба, молока, сыра/сыру, помидоров, конфет, пряников...

Желать чего: счастья, здоровья, успехов...  денег, славы, власти...[6]

 Хотение обращено к конкретным предметам, желание - к таким,  которых никогда нельзя иметь достаточно.  Когда слово "желание" употребляется без определений и  уточнений, оно обозначает половое желание ("им овладело желание"), и именно в этом самом общем и нормативном значении особенно ясно видно, чем оно отличается от хотения (нужды, потребности). Половой инстинкт у животного не становится желанием, которое нуждается во все новых способах своего утоления и порождает множество иллюзий, фантазий, отсрочек, символических замен, выражающих его неутолимость. Хотение, удовлетворяясь, остается тем же самым хотением,  тогда как желание, удовлетворяясь, ищет нового предмета желания и/или новых способов его удовлетворения. Хотение консервативно, желание революционно. Хотение - это жажда, которая ищет утоления. Желание, напротив, ищет утоления, чтобы больше жаждать. Хотеть - значит испытывать недостаток в чем-то (пище, питье, соитии), тогда как желание - это потребность быть больше того, что я уже есть: желание быть желанным.

Особенность эротики, по сравнению с сексуальностью, состоит также в ее направленности не на тела, а на чужие желания. Как сказал поэт Роберт Фрост, "любовь - это неодолимое желание быть неодолимо желанным". Александр Кожев, французский мыслитель русского происхождения, отмечал  рефлексивность, "вторичность", внутренне присущую не только мысли и слову, но и человеческому желанию, которое всегда направлено на чужое желание:

"...Антропогенное Желание отлично от животного Желания... тем, что оно направлено не на реальный, "положительный", данный объект, а на некоторое другое Желание. Так, например, в отношениях между мужчиной и женщиной Желание человечно только тогда, когда один желает не тело, а Желание другого, когда он хочет "завладеть" Желанием, взятым как Желание... Точно так же Желание, направленное на природный объект, человечно только в той мере, в какой оно "опосредовано" Желанием другого, направленным на тот же объект: человечно желать то, что желают другие, - желать потому, что они этого желают. /.../ Человек "питается" желаниями, как  животное питается реальными вещами".[7]

То, что эротическое желание (в отличие от сексуального хотения)  направлено не на  объект (тело), а на другое желание, обнаруживает его диалогическую природу. Эротика - это  непрерывный диалог моего желания с другими желаниями - диалог, в котором собственно сексуальнaя сторона, тело, его органы и зоны выступают не как последняя реальность "утоления и разрядки", а как средства коммуникации.  Ролан Барт вспоминает в этой связи гетевского Вертера, чей палец невзначай дотрагивается до пальца Шарлотты, их ноги соприкасаются под столом. Вертер

"мог бы телесно сосредоточиться на крошечных зонах касания и наслаждаться вот этим безучастным кусочком пальца или ноги на манер фетишиста, не заботясь об  ответе...  Но в том-то и дело, что Вертер не перверсивен, он влюблен: он создает смысл - всегда, повсюду, из ничего, - и именно смысл заставляет его вздрагивать; он находится на пылающем костре смысла. Для влюбленного любое прикосновение ставит вопрос об ответе; от кожи требуется ответить".[8]

Желание тем и отличается от похоти (полового хотения), что оно не может быть удовлетворено лишь телесно - оно нуждается в воле другого человека, оно говорит с его желаниями или не-желаниями. Я желаю чужого желания, которое желает меня. На уровне желания происходит сцепка означающих: одно отсылает к другому, и нет означаемого, нет разрыва этого круга. Как всякая речь есть ответ и обращение к чужой речи, так желание говорит не с объектами, а с чужими желаниями. Я желаю эту руку, это бедро, это тело, потому что оно желает меня желающего его желающего меня желающего его...

В этом этика эроса, которая по сути исключает насилие. Насилие эротично лишь в той мере, в какой оно пробуждает желание, а не действует наперекор ему. Ведь я хочу обладать не тобой, а твоим желанием меня.  Я хочу, чтобы ты меня хотела. Это "золотое правило" эротики, которое вполне соответствует золотому правилу в этике разных народов, от Греции до Иудеи и Китая - "не делать другим того, чего себе не хотите" (Деяния апостолов, 15:29). Золотое правило эротики - не столько общность нежеланий, сколько встречность желаний.

Можно желать того, кто не желает меня, но мое желание зависит от этой моей нежеланности, возрастает или гаснет вместе с нею. В этом смысле, например, отношение Свидригайлова  к Дуне Раскольниковой эротично, его желание больше его похоти и вступает в диалог с ее (не)желанием.  Когда Дуня отбрасывает револьвер и оказывается целиком в его власти, тогда-то он и сталкивается впрямую уже не с сопротивлением, а с отсутствием ее желания, невозможностью дальнейшего диалога.

- Так не любишь? - тихо спросил он.
                Дуня отрицательно повела головой.
- И... не можешь?.. Никогда? - с отчаянием прошептал он.
             - Никогда! - прошептала Дуня.

В ответ Свидригайлов молча вручает Дуне ключ от запертой комнаты - символ своей уже ненужной мужской власти.

Как всякая речь есть ответ и обращение к чужой речи, так желание говорит  с чужими желаниями. В этом плане эротология сближается с лингвистикой. Здесь стоит вспомнить бахтинскую теорию слова, которое имеет двоякую направленность - и на обозначаемый предмет, и на другое слово (в случае с  Вертером - его желание относится одновременно к пальцу Шарлотты и к ее способности отвечать на его прикосновение, желать Вертера). В области эроса нам еще только предстоит освоить то, что Бахтин называл "металингвистикой", - анализ не предметных значений слов и не логического смысла предложений, а диалогического смысла высказываний, всегда обращенных к другим высказываниям - спрашивающих, отвечающих, дополняющих, возражающих.  Желания, как и высказывания,

"не равнодушны друг к другу и не довлеют каждое себе, они знают друг о друге и взаимно отражают друг друга. Эти взаимные отражения определяют их характер.  Каждое высказывание полно отзвуков и отголосков других высказываний... Каждое высказывание прежде всего нужно рассматривать как ответ на предшествующие высказывания данной сферы...: оно их опровергает, подтверждает, дополняет, опирается на них, предполагает их известными, как-то считается с ними".[9] 

Если в этом тексте  заменить "высказывание" на "желание", перед нами возникнет вполне убедительный набросок диалогической эротологии.

"Каждое желание полно отзвуков и отголосков других желаний..." Мое желание Н. полно отзвуков всех желаний, предметом которых была она, и всех ее собственных желаний, даже если их предметом были платья, идеи, города,  пейзажи, архитектурные ансамбли, религиозные обряды... Легче всего это обнаруживается в структуре ревности, поскольку она прямо имеет дело с чужими желаниями, противопоставляя им свои, тогда как в любви это отношение "своего" и "чужого" более опосредованно: я люблю в Н. и то, что отдаляет ее от меня, делает чужой.

К  желаниям приложимы и некоторые речевые категории: желание-утверждение,  желание-возражение, желание-увещевание, желание-вопрос, желание-восклицание...   Можно построить на такой лингвистической  основе типологию желаний, провести разницу между прямыми и косвенными желаниями, между монологическими и диалогическими  типами любовников и любовных союзов, и т.д..   Как безграничны сцепления высказываний и способы их сочетаний, так  безграничны и ряды желаний, которыми обмениваются любящие,  а также любимые ими, ревнующие их, все те, кто когда-либо их любил и будет любим любящими их...  "Нет ни первого, ни последнего слова и нет границ диалогическому контексту (он уходит в безграничное прошлое и безграничное будущее)".[10]

Эрос и вещи

Окружающие  предметы тоже становятся знаками любовного разговора, переносчиками и опылителями желаний.  Здесь приходится возразить Р. Барту, который верно указывает на вопросно-ответную, смысловую структуру желания и вместе с тем недооценивает роль ее предметных наполнителей.

"Вне этих фетишей (предметов, приближенных  к божеству возлюбленной и выступающих как реликвии для посвященного-влюбленного) в любовном мире предметов нет. Это мир чувственно бедный, аk