В. А. ЯДОВ: “МЫ ВСЕ – САМОУЧКИ В СОЦИОЛОГИИ”

(Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах / Отв. ред. и авт. предисл. Г.С. Батыгин; Ред.-сост. С.Ф. Ярмолюк. - СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999.)

– Владимир Александрович, остановимся прежде всего на том, как вы входили в научную профессию, разумеется, с университетских лет, в какой семье воспитывались, кто оказал на вас наибольшее влияние.

– На последний вопрос я отвечу сходу: отец.

– Кто он был?

– Один из первых комсомольцев в Тамбовской области. Из тамбовских крестьян, потом окончил рабфак.

– В Ленинграде?

– Да, он приехал в Ленинград в 26-м или 27-м году, после рабфака закончил Институт Крупской (сейчас это Институт культуры). Что-то вроде института коммунистического воспитания. Но вообще-то по профессии он был преподаватель марксизма-ленинизма. Конечно, прошел войну. Мать моя –инженер-химик –была заведующей лабораторией на крупном пищевом заводе, который производил шпроты. Никакого интеллектуального влияния на меня она, пожалуй, не оказала. Ее не интересовали социальные науки и вообще “большие” науки, хотя кое-что она писала, были ее публикации по технологии производства. О работе она практически не говорила, а отец –очень много, потому что был политически активным. Мы всегда что-то обсуждали, уже с детских лет. Весь класс иногда (ну, не весь, а многие) собирался у моего отца (это была мужская школа) и мы в достаточно критическом плане обсуждали ситуацию в стране, в коммунистическом движении.

– В какие годы это было?

– Еще до смерти Сталина, в 48–52 годах, а потом –тем более. Но это не было диссидентство. Отнюдь нет. Просто размышления о том, что происходит, без резкого негативизма к социальному знанию, к гуманитарным проблемам и тому подобное. Во всяком случае, это формировало мое желание как минимум заниматься общественными науками, а не техникой. Наверное, именно отец больше всего повлиял на то, что я начал заниматься философией.

У меня была попытка (ну, это юношеское, конечно, стремление) стать летчиком. Один год, будучи в 9 классе, учился в летной спецшколе. Я был некоторое время в эвакуации, вернулся в Ленинград еще до окончания войны. Поступить в эту спецшколу было нетрудно, никто ничего особенно не проверял. Но когда прошел год и нас стали готовить к тренировочным полетам, оказалось, что я абсолютно не ориентируюсь в пространстве. И меня перевели в техническое подразделение, готовившее авиационных инженеров, откуда я с большим трудом ушел: попасть в спецшколу было легко, а уйти, как вообще из армии, –очень тяжело.

Закончил нормальную школу и сразу поступил на философский. До поступления в университет я не увлекался серьезной специальной литературой. У отца была большая библиотека, и я немножко читал Плеханова (простые вещи, которые сам Плеханов адресовал рабочим), Бебеля “Женщина и социализм” (там были пикантные моменты, это я запомнил), “Науку логики” Гегеля –несколько глав, чтобы проверить, понимаю я что-нибудь или нет. И говорил с отцом, он мне объяснял. Не скажу, что я глубоко понимал прочитанное –я не Игорь Кон, но в общем какой-то интерес и убежденность, что я должен пойти на философский, у меня были, что разделяли и мои школьные товарищи. У нас до сих пор сохранились очень тесные связи, хотя все они –в технике, точных науках. Я один такой классический гуманитарий.

– К этому еще маленький вопрос: что-нибудь о философии и общественных науках за рубежом вы слышали?

–В то время? Абсолютно ничего, если не считать неких брошюрок по критике. На первых двух курсах университета тоже ничего не читали. Я довольно активно занялся языком (в школе, как правило, тогда изучали немецкий), большая группа (если не большинство) студентов переключилась на английский как первый язык. Но вместо учебных текстов я старался брать имеющие какое-то отношение к предмету, которым интересовался, –а я так или иначе занимался проблемами общественного сознания. Начал с сугубо социальных проблем (скажем, моя курсовая называлась “Понятие государства у Аристотеля и Платона”), в дипломной работе переключился на тему “Сталин о борьбе против социал-демократов”. И когда я занимался этой “борьбой”, стал читать на английском что-то относящееся к социал-демократическому движению и извлекал оттуда только то, что Сталин был абсолютно прав в своей “борьбе”. Никаких сомнений в правильности официальной позиции тогда не возникало. Ну, а серьезно стал читать западную литературу уже в аспирантуре (это 1954-60 годы). Довольно трудно было достать книги, но помогал прекрасный межбиблиотечный абонемент. Сначала я выбрал тему: “Проблема меры у Гегеля в применении к социальным процессам”. Но моему научному руководителю, В.П. Тугаринову, эта “мера” не понравилась, я и сам как-то разочаровался в теме, все у меня не получалось с этой “мерой” применительно к анализу общественных процессов. И я стал заниматься проблемами идеологии. Написал диссертацию (и неплохую), она была опубликована (вышла книга “Формы духовной деятельности”). Вот в ходе работы над диссертацией стал читать и Маннгейма, и социопсихологов вроде Липмана и других. Таким образом, к серьезной литературе я стал приобщаться через работы по проблемам сознания, идеологии, пропаганды. Липмановская теория стереотипов натолкнула на Узнадзе, а когда стал заниматься Узнадзе, возникли контакты с Надирашвили, уже в те времена. Потом, естественно, западные “аттитюдники” (Макинтайр, Рокич...)

– А ленинградские психологи, скажем, ананьевская школа, как-то повлияли?

– Непосредственно сам Ананьев –да, в какой-то мере и В. Мясищев. Мы были хорошо знакомы. Более того, Ананьев считал меня как бы учеником (в то мое аспирантское время), всегда приглашал на семинары. Это был человек очень широкого кругозора, и семинары, которые он вел, или лекции, которые читались в рамках семинара, собирали и философов, и психологов, и зарождавшихся в тот момент социологов. Ананьев же стал затем директором Института комплексных социальных исследований в Ленинградском университете. И одним из факторов, подготовивших это назначение, был его интерес к личности как междисциплинарной проблеме. Мой интерес лежал в той же плоскости. Тогда, насколько я помню, Грушин впервые начал высказываться в том смысле, что массовое сознание есть реальный феномен, нечего без конца заниматься его критикой. Мы уже были знакомы, разговаривали на эту тему. Были хорошо знакомы и с Келле, тоже активно общались, хотя он принадлежал к другому поколению.

В 63–64 годах я был на стажировке в Англии, и Ананьев просто давал мне инструкции, что я должен там сделать. А должен я был изучить факторный анализ. В то время он у нас только-только начал применяться, и все про него мне велено было узнать, как и про “ Q -технику”, которой тогда у нас вообще никто не знал.

– Это группировка объектов по признакам.

– Да, это то, что мы называем кластерным анализом, может быть, многомерная типологизация.

– Обычно в науке бывает так, что кроме официальных школ формируются еще и ”незримые колледжи”. Вы уже сказали об Ананьеве, о знакомстве с Грушиным. Было ли какое-то узкое сообщество, группа, где вы обсуждали философские проблемы неофициально?

– Да, но к этому не имеют отношения ни Ананьев, ни Грушин. Лидером такого маленького сообщества был ректор университета Александр Данилович Александров. Это был классический профессор старой школы, он выбирал, на его взгляд, талантливых и подающих надежды (неважно, кто они были –физики или лирики), собирал нас у себя дома, а потом мы собирались на своих квартирах, в зависимости от благосостояния и благополучия членов этой компании. В ту группу входили, например, философы Юрий Асеев, Игорь Кон, Маша Козлова, Владимир Иванов, временами, а потом активно два физика, имена которых, к сожалению, забыл, но очень интересные ребята, два-три математика. Все они в конце концов проявили себя как люди незаурядные. Александров очень интересовался социальными науками, часто –необычно для математика –публично выступал с философскими сюжетами. Это не был некий незримый колледж, но была, если угодно, интеллектуальная группа, большинство из которой Александров как ректор и послал за границу учиться, когда появилась такая возможность. Из гуманитариев только мы с Асеевым попали в ту счастливую группу. Я долго думал, сомневался, КГБ стал активно изучать, кто я есть, зачем еду. Ах, если хотите ехать, ну, тогда вы должны выполнить такие наши условия...

Социология –это позже, после аспирантуры. А период занятия философией –студенческий и аспирантский. Только надо заметить, что у меня был перерыв. Когда я окончил университет, намечалось так называемое второе ленинградское дело –еще одна волна массовых репрессий. Начались аресты, исключения из партии и т. д. И вот на этой волне мой отец был привлечен к партийной ответственности по поводу того, что в 1928 году, будучи уже студентом Института Крупской, он при обсуждении платформы зиновьевской оппозиции воздержался от голосования. Я, когда вступал в партию на третьем курсе и был заместителем секретаря комитета комсомола –очень активно занимался общественной работой! –естественно, ничего не знал. Короче говоря, отца исключили из партии за сокрытие того факта, что он колебался, а мне дали выговор, потому что при вступлении в КПСС не указал, что отец колебался в 28-м году (между прочим –я родился в 1929). По окончании университета я был рекомендован в аспирантуру без экзаменов как достаточно способный студент, но после всех этих передряг ни в какую аспирантуру не попал: на философском факультете был жесткий “мандатный”, как тогда говорили, контроль партии. Я вообще не получил никакого распределения. И обратился к директору той школы, которую окончил. Она взяла меня учителем, что было, надо сказать, довольно ответственно, и держала учителем даже тогда, когда я проходил со своим выговором все инстанции и нигде не соглашался, что выговор правомерный –он казался мне безнравственным и непонятным. За то, что я упорствовал, меня вообще из партии исключили. И я оставался в школе (это в 1952 году) учителем логики и психологии. Потом уже нажали, я полагаю. Директор сказала: “Володя, я не могу больше, тебе придется уйти”. Тогда я остался без работы вообще. В это время умер товарищ Сталин. Всякие переживания на эту тему, ходил по улицам, фотографировал (пока сидел дома, занялся фотографией). Я снимал “для истории” лица людей, собравшихся возле уличных громкоговорителей, они слушают сообщения о болезни и смерти Сталина, плачут, я сам рыдал... Моя жена Люка однажды пришла и рассказала, что в автобусе офицер обратился к ней со словами: “Девушка, почему вы плачете? Это счастье, что он умер”. Мы были потрясены и сочли этого офицера замаскированным антисоветчиком.

Позже я все же обратился в обком партии, чтобы мне дали возможность работать. Направили на один завод, второй, третий –нигде меня не брали как исключенного из партии да еще выпускника университета. Но на заводе станков-автоматов –таком маленьком предприятии, где делали прецизионные станки, которые отправляли в Китай, –меня на работу взяли. Им нужны были просто грамотные в широком смысле люди, способные работать с новой техникой. Все равно надо было переобучать своих, так какая разница, кого обучать –тех, кто уже закоснел в своей профессии, или грамотных людей, не имеющих особой профессии. Там я учился под началом мастера Николая Васильевича и там же, поскольку был политически грамотный, проводил какие-то политзанятия среди заводского народа. Ну, партийная организация предложила вступить в партию. В райкоме спросили: “Вот вы были исключены, почему снова вступаете?”. Как я был исключен, я объяснил. Мне сказали, что незачем вновь вступать, райком сам обратится в Центральную контрольную комиссию, чтобы восстановили в партии. ЦКК распорядилась признать решение об исключении ошибочным и предложить университету принять Ядова в аспирантуру без экзаменов. Короче, меня вернули в университет.

Я пришел в аспирантуру и начал заниматься тематикой, о которой уже говорил. Тугаринов был хорошим научным руководителем, в том смысле, что не корежил тебя, он подсказывал что-то, слушал, жутко сопротивлялся, когда ты излагал какую-то идею, немедленно возражал, отчаянно ругался, махал руками. А через два-три месяца я слышал, как в каком-то своем выступлении он ссылается на меня. Вот это Ядов (или другой какой-нибудь аспирант) подсказал мне. Не присваивал, не дай бог, какие-нибудь идеи, он их осваивал, ссылаясь при этом на своих учеников. Редкость, конечно, по тем временам. Человек, надо сказать, поверхностный, он всегда брал новую тему и ученикам своим тоже говорил: берите новую область, что бы вы там ни сказали, все будет полезным, интересным, и вам самим будет интересно.

Я занимался своей темой, а в это время разразился ХХ съезд, доклад Хрущева, начался кризис в сознании, молодежи в частности. Борис Фирсов, который в то время был секретарем Ленинградского обкома комсомола, приехал за мной на машине, привез в обком и заставил пойти работать первым секретарем Василеостровского райкома комсомола (это на втором году аспирантуры). Я был как бы репрессированный, а после ХХ съезда нужно было умиротворить молодежь, сохранить контроль над ней. И тут могли помочь фигуры, имеющие имидж либералов, гонимых –что-то в таком роде. Это была довольно циничная политика –выдвижение вот таких людей, теперь я понимаю.

– Может быть, не совсем целенаправленная политика?

– Может быть, не нарочно, может быть. Но задним умом я так это понимаю. Они меня –и обком партии и сам Фирсов –выдвигали активно и заставили, я не хотел идти, у меня хорошо шла работа.

– А почему вы утверждаете, что у вас был имидж либерала?

– Скорее, не либерала, а гонимого: ведь я был исключен из партии, восстановлен, а тогда началась реабилитация и все прочее. После ХХ съезда, на такой волне руководитель комсомольской организации, который исключался из партии, был очень хорош. Ну, кроме того, я действительно очень активно занимался комсомольской работой в университете, знал многих людей, меня знали заводские активисты –район не очень большой, но университетская организация была самая крупная, на разных конференциях и т. п. я тогда был заметной фигурой в районе. И, кроме прочего, я был своего рода “хунвэйбин” –восторженно преданный идее коммунизма. Меня выбрали на пленуме очень хорошо. Одним словом, я стал секретарем и два года таковым работал. Но у меня с военных еще лет была язва желудка и случилось прободение во время этой моей деятельности. Операция прошла хорошо, я долго лежал в больнице и там занимался диссертацией. Жена приносила машинку, а поскольку я был “номенклатурный” человек, то мне не то чтобы давали отдельную палату, но, по крайней мере, когда кончался рабочий день, заведующий отделением давал свою комнату, где даже был телефон. Я до утра мог заниматься.

Я защитил диссертацию, вернулся в университет, был ассистентом, читал лекции по истмату. Игорь Кон однажды в коридоре подходит и говорит: “Почему бы тебе не заняться эмпирической социологией?”. И предложил почитать Гуда и Хатта “Методы социологического исследования” [1]. Игорь подсказал и тему: бюджеты времени. Мне показалось, что это действительно простой способ анализа реальности, повседневной жизни людей –хороший эмпирический материал для понимания происходящего, а при философском видении жизни что-то можно и домыслить. Бюджеты показались мне неким открытием. Ну, а когда почитал Гуда и Хатта, то начал обсуждать с Андреем Здравомысловым возможность создания лаборатории социологических исследований. Мы обратились к нашему декану В.П. Рожину, который к тому времени уже написал книгу “Введение в социологию” [2]. Это была очень “истматовская” книга, но слово “социология” он уже принимал. И с удовольствием поддержал нашу идею. Я создавал эту лабораторию при факультете, стал ее руководителем, оставаясь ассистентом или доцентом, не помню. Андрей Здравомыслов был научным сотрудником, Вера Водзинская и Эдик Беляев –лаборантами.

– Это было уже после английской стажировки?

– Несомненно, до. Мы начали штудировать Гуда и Хатта буквально: перевели, обсуждали, постигали элементарные вещи –методы, технику. Провели первое исследование по бюджетам времени на Кировском заводе. Что такое выборка, мы уже понимали. Была гомогенная выборка только рабочих (100 человек), было жесткое деление – 50 мужчин, 50 женщин и две группировки по возрасту, молодые и постарше. Появилась первая социологическая публикация в “Вестнике Ленинградского университета”. А потом потихонечку стали приходить к теме, к проблеме “Человек и его работа”. Галя Саганенко, прочитав нашу публикацию по бюджетам, пришла с матмеха с предложением писать у нас диплом.

– Она была с кафедры теории вероятностей?

– Да. Вот так мы с Галей тогда познакомились. Она нас очень многому научила, и мы ее соответственно. В то время –это был 62-й год –мы начинали разрабатывать программу исследования “Человек и его работа”.

– Ленинградская школа выглядела, в отличие от московской и уральской, несколько отстраненной от идеологии, с этаким интеллектуальным шармом. Это правильное впечатление?

– Может быть, и правильное. Действительно, тогда была кампания за “коммунистическое отношение к труду” –именно потому и у нас тема называлась “Отношение рабочего к труду”. Исходной посылкой была проблема отношения к труду как к самоценной деятельности или же как к средству жизни. Это была генеральная гипотеза.

– Но она потом трансформировалась?

– Да, но изначально была именно эта посылка. В тот период, когда мы занимались “Человеком и его работой”, мы стали устанавливать контакты с коллегами. Первый был как раз с Институтом философии, с Геннадием Осиповым непосредственно (Кон был с ним хорошо знаком). Осипов обладал одним мощным преимуществом –он получал массу западных книг, чего мы в Ленинграде не имели. И просили у него эти книги. Причем, нас интересовали и теоретические, и методологические, и методические работы –в общем, никакой литературы не было, потому что ее просто не заказывали. Мы пытались заказывать через Финляндию и что-то получали. Но у Осипова обнаружился просто клад. Игорь Кон, который все читает и все знает, сказал: “Там, знаешь: ух!”. Я пришел к Осипову, мы немного поговорили, он пообещал, но ничего не дал. Наверное, благодаря тому, что я стал активно ездить в Москву, пытаясь добыть те книги, мы постепенно включились в московское социологическое сообщество. Очень активные контакты установились с Грушиным. Пока мы проводили исследование “Человек и его работа”, Вера Водзинская параллельно стала заниматься проблемой школьников и их профессиональной ориентацией. Где-то в печати мы нашли шубкинскую публикацию, я написал ему (мы не были знакомы), он как-то очень мило откликнулся. Мы встретились, я ездил к нему, и Водзинская тоже.

У меня всегда был интерес к социальной психологии, мы вели бесконечные дискуссии, разграничивая социологию и психологию и т. д. Вообще я интересовался психологией благодаря исследованию по идеологии, стереотипам. Поэтому сами собой сложились контакты с Галиной Михайловной Андреевой. Так что, если говорить о незримом колледже, так это были в основном Грушин, Шубкин, Андреева.

– А Замошкин?

– Можно сказать, и Замошкин. Потом мы даже семьями начали дружить. Но все-таки такой научной близости не было. Он работал в другом направлении. А мы все обеспокоены были тогда методами, техникой. В этом плане пытались достичь –не скажу совершенства, но какого-то профессионального уровня.

– Судя по документам, в 1966 году в Ленинграде хотели создать Институт социологии на базе философской кафедры Чагина. Было даже решение президиума АН (оно осталось не выполненным) о создании институтов в Свердловске и Ленинграде.

– Это, видимо, были некие высокоаппаратные или академические игры, я не был в них вовлечен. Занимался своей лабораторией, вел свои исследования. Я думаю, все это проговаривалось на уровне Харчева, Чагина, Рожина. Какие-либо начальственные посты предназначались им, полагаю, они и были заинтересованы. Конечно, мы были очень активно вовлечены в создание НИИ комплексных социальных исследований ЛГУ (НИИКСИ). Наша лаборатория вошла в него. Но что именно делалось по линии руководства Академии наук –не могу сказать.

– Ну да, это особое измерение. А что происходило в 1968 году, когда был создан Институт конкретных социальных исследований? Во всяком случае, сохранились протоколы вашего ленинградского сектора, судя по ним, шел проект по ценностным ориентациям, он считался лучшим, причем в ходе обсуждений на дирекции говорилось, что Ядов жалуется: поставили слишком большие задачи и не успевают уложиться в график. Какова была атмосфера в институте и как вы тогда представляли себе программу социологии?

– Это я более или менее помню. Когда образовался ИКСИ, то именно Осипов предложил нам создать ленинградское отделение –или вначале сектор. Игорь Кон стал его руководителем, потому что он был в то время единственный доктор наук в команде. Но он был довольно специфическим руководителем. Мы тогда разрабатывали проект по ценностным ориентациям, маялись над всякими концепциями, подходами, с энтузиазмом их обсуждали. Семинары были бурнейшие, как минимум устраивали два таких обсуждения в неделю, все получали задания, что-то читали, готовили. Я печатал на машинке (кстати, как теперь всем надо овладевать компьютером, так у нас в секторе все печатали), размножали сразу много экземпляров –можно было смотреть, анализировать. Вот мы обсуждаем, приходим к каким-то выводам, на следующем собрании Игорь подвергает это крайнему сомнению: все, мол, это известно, вот то –тривиально, это –противоречит.