В. Н. ШУБКИН: «ВОЗРОЖДАЮЩАЯСЯ СОЦИОЛОГИЯ И ОФИЦИОЗНАЯ ИДЕОЛОГИЯ»

(Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах / Отв. ред. и авт. предисл. Г.С. Батыгин; Ред.-сост. С.Ф. Ярмолюк. - СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999).

Рассказывать автобиографию, говорить, почему избрал социологию, как складывалась профессиональная карьера – дело довольно скучное. Самая короткая наша биография на кладбище: две даты, соединенные дефисом. Но если не сводить дело только к датам... Я потомственный сибиряк. Мой отец был преподавателем Барнаульской гимназии с 1907 по 1917 год, а потом преподавал русскую литературу в школах Барнаула. Можно бы рассказать о том, что мой дед был крепостным горнорабочим на демидовских рудниках здесь же, в Барнауле, и освобожден был в 1861 году по реформе Александра II. Видимо, он был упорный мужик, потому что стал землемером – выучился сам. При освоении земель на Алтае в то время это была важная профессия, и через двадцать лет он был уже почетным гражданином Барнаула.

Если говорить об особенностях моей судьбы по сравнению с судьбами большинства социологов, то прежде всего это то, что в 1937 году мой отец был арестован органами НКВД по абсолютно липовым материалам, как мне удалось узнать совсем недавно. В официальном свидетельстве о смерти утверждалось, что отец умер в 1944 году от сердечной недостаточности. Я раскопал материалы в КГБ и выяснил, что он был расстрелян 2 октября 1937 года [1]. Это был важный фактор в моей жизни. Моя мать, учительница литературы, была уволена, а я как сын врага народа – исключен из школы без права поступления. Это продолжалось примерно восемь месяцев, потом, в 1938 году (мы писали разные ходатайства, просьбы и прочее) из Москвы пришло указание о том, чтобы меня вернуть в школу, а Шубкину восстановить на работе. Все это наложило определенный психологический отпечаток, и я выпал, так сказать, из общего круга людей более или менее благополучных.

В 1941 году я окончил среднюю школу, наш выпускной вечер, как и у многих – это уже стало немножко банальностью – был 21 июня. Мы всю ночь гуляли с одноклассницами, с утра начали танцевать (22-го утром был какой-то праздник, оркестрик пиликал в Парке культуры), и вот поднялся человек, как говорили тогда, в "сталинке", во френче, отодвинул дирижера и сказал: "Товарищи, сейчас поступило сообщение из Москвы о том, что фашистская Германия напала на нашу страну. В связи с этим праздник отменяется, расходитесь по домам". Что мы и сделали. Поскольку все мы считали, что война справедливая, если на нас напали – кто же будет защищать страну, если не мы, – то решили добровольно идти в армию. Добровольцев собрали и сказали: "Мы ценим ваш патриотический порыв, но у нас мобилизация проходит в плановом порядке, поэтому трудитесь на своих местах, когда понадобитесь, мы вас мобилизуем". Я еще нигде не трудился, но тут пришла директор школы и сказала: "Володя, у нас забрали физкультурника, ты не согласишься преподавать с пятого по десятый класс физкультуру?". Других предложений не было, я согласился и тридцать дней проработал в этой школе.

На 31-й день получил повестку из военкомата – явиться на следующее утро, имея при себе лыжи, ботинки, все необходимые вещи и т. д. Я был немножко удивлен, но явился, как положено, и увидел сплошь знакомых – вся сборная Алтайского края по лыжам была мобилизована одновременно. Нас погрузили в эшелон и повезли не на запад, а на восток в качестве инструкторов в лыжно-парашютные батальоны, в составе которых, как предполагалось, мы должны были вступить в войну. На следующий день особисты начали заполнять на нас всякие документы – ну, не анкеты, а такие гроссбухи: год рождения, образование... Репрессированные есть? По какой статье? Я сказал, что арестован отец по статье 58 пункт 10 (контрреволюционная пропаганда). Вскоре вышел офицер: “Иванов, Сидоров, Петров, Шубкин – команда 33, выходи строиться”. Мы построились, нас посадили в эшелон и повезли. У меня было дурацкое, наивное впечатление, что нас решили послать прямо в бой. Я фронта не боялся, а даже рвался туда: казалось, помимо всего прочего, это может сыграть какую-то роль, чтобы реабилитировать отца. Я считал, что он находится в заключении и надеялся, что он еще жив.

Нас высадили в Новосибирске и повезли в степь. В степи, неподалеку от Новосибирска находились какие-то огромные склады, там валялись стройматериалы, доски. Сказали: "Стройте здесь себе трехэтажные нары". Мы стали пилить доски, делать нары. Сделали нары. Уже было холодновато. Достали бочки, из которых сделали печи. На следующий день привезли колючую проволоку и столбы, и мы начали на огромной территории вокруг себя тянуть проволоку, самоогораживаться. Мы огородили всю эту территорию и только тогда узнали, что нас привезли не куда-нибудь, а в стройбат, который должен здесь рыть какие-то котлованы для авиационного завода – его перевозили сюда с Украины. Началась очень тяжелая работа. Мы были в гражданке, во вшах, получали баланду. Я несколько раз подавал заявление, чтобы отправили на фронт, но таких на фронт не брали как неблагонадежных.

Когда я немного познакомился с соседями, выяснилось, что с одной стороны от меня взрослый мужик (в моем представлении) лет тридцати. Я спросил: "За что тебя сюда?". "Пятьдесят девятая. Политический бандитизм". –"А что это?". –“Да вот председатель мою жену прижал, я его стукнул". А с другой стороны лежал или мой одногодок или даже моложе меня, совсем еще пацан. Когда я спросил, за что его, он говорит: "Покушение на теракт". Что такое? В школе, говорит, стреляли резинкой, и он попал в портрет товарища Сталина. Тогда с 12 лет брали, года три, по-моему, он отбыл, а уже потом его послали в стройбат.

Короче говоря, я там "просмолил" примерно до декабря, а в декабре вышло какое-то очередное тайное постановление о том, чтобы детей врагов народа отправить в распоряжение своих военкоматов. И перед Новым годом я, весь завшивленный, грязный, тощий, изголодавшийся, приехал к себе домой в Барнаул. На этом первый этап моей военной службы закончился.

Дальше еще интереснее. Здесь я в первый раз столкнулся с тем, чему потом посвящал статьи, – с бюрократией. Получаю повестку: явиться для отбора в авиационное училище. Прихожу, раздевают догола – нас человек сто молодых людей со средним образованием, – вертят на соответствующих стульях, проверяют вестибулярный аппарат, смотрят спереди и сзади. После этого – надеть штаны, пройти в соседнюю комнату. Там заседает "мандатная комиссия", перед ними очень похожие гроссбухи, с которыми я столкнулся уже раньше. Есть ли репрессированные? Да, есть. Ну, мне сразу от ворот поворот. В общем, в училище я не попал. Так меня почти каждую неделю вызывали для отбора в разные училища. Всюду я был годен физически и всюду "мандатная комиссия" заворачивала меня как неблагонадежного. Не вызывать же по их правилам не могли: у меня среднее образование.

Однажды приятель сказал мне, что в Барнауле разместился штаб формирующейся 315-ой стрелковой дивизии. Я пришел туда сам и спросил начальника штаба, нужны ли им люди со средним образованием. Надо сказать, что в то время среднее образование было редкостью. Начштаба очень обрадовался, сказал, что даже в артиллерию они вынуждены брать людей с двумя классами. Он тут же выписал на меня запрос, я пошел с ним в военкомат, и меня взяли в армию. Так я стал наводчиком орудия.

Весной 1942 года мы приехали в Камышин, а летом наша дивизия была брошена под Сталинград. 23 августа 1942 года я впервые поймал в панораму (пушечный прицел) немецкий танк. Тогда мы не знали, что это был самый драматический, по характеристике маршала Василевского, день Второй мировой войны: прорвав все линии нашей обороны, немцы вышли к Волге. Все это описано мной в статье в "Литературной газете"[2]. В общем, я прошел сначала от Сталинграда до Миуса. Здесь получил контузию и ранение осколками. Мне повезло – меня успели вывезти. Через пару часов немцы замкнули кольцо. Потом я лечился в госпиталях и вернулся в свою 315-ю дивизию.

Тогда от дивизии, в которой было при формировании пятнадцать тысяч человек, осталось человек пятьдесят. Не все, конечно, были убиты, убивало процентов двадцать, а четыре пятых были раненые. Я участвовал в штурме Перекопа. Тогда весь наш 4-й Украинский фронт стоял на участке в семь километров. В 1944 году мы уже научились воевать и били немцев успешнее, чем раньше.

В апреле 1944 года при штурме Севастополя я получил тяжелое ранение. Мне дали инвалидность третьей группы и списали "вчистую". Я вернулся в свой Барнаул и сдал экзамены в Ленинградский инженерно-строительный институт, который находился там в эвакуации. Учился хорошо и за месяц сдал экзамены за весь первый семестр. Вскоре институт вернулся в Ленинград, и я вместе с ним оказался в Ленинграде. Года через два я понял, что специальность инженера – не моя. Я уже тогда интересовался гуманитарными вопросами, слушал лекции на ряде факультетов университета. Мне казалось, что, занимаясь гуманитарными науками, я пойму, наконец, почему так странно устроено наше общество.

Потом я попал в Москву, собираясь поступить на философский факультет, но знакомая девушка сказала, что там вроде бы учат всему, а когда учеба кончается, человек ничего не умеет и не знает. Я подумал и поступил на экономический факультет. В 1951 году окончил университет и стал преподавать политэкономию в Московском лесотехническом техникуме. Одновременно читал много лекций в обществе "Знание". Вскоре мне предложили перейти в вуз.

В то время я начал писать, а затем защитил кандидатскую диссертацию по дифференциальной ренте в сельском хозяйстве. Когда примерно в 1960 году мне сказали, что в Институте философии АН СССР есть социологи – сектор со странным названием "новых форм труда и быта", – я заинтересовался. Меня взяли туда старшим научным сотрудником. Я почувствовал в социологии новые, свежие подходы по сравнению с экономикой, где вся мотивация человеческой деятельности сводилась, по существу, к доходам, рублям и квадратным метрам жилплощади.

* * *

Сейчас поднимается новая волна интереса к истории советской социологии. Однако уже просматривается, не говоря о неизбежной конкуренции между представителями различных школ, центров, отдельных ученых, своеобразный поколенческий подход к истории возрождения этой науки. Разумеется, представители младшего поколения считают, что социология началась с их приходом, среднего – с их, старшего – с их. Последних, правда, все меньше и голоса их все слабее.

От имени последних я и хотел бы рассказать о том, что было и как это делалось в действительности. Именно рассказать – без научной тарабарщины, а уж там пускай кто хочет теоретизирует, обобщает. Главное, чтобы будущий теоретик хотя бы примерно представлял себе условия, в которых мы жили и работали.

Появление социологии, начало “конкретных социальных исследований" после смерти Сталина и ХХ съезда КПСС были неожиданными. И для власть предержащих, ибо она возникла не по велению сверху, как это было с научным коммунизмом, историей партии, истматом, а снизу. Возрождение социологии было сюрпризом и для западных политологов, советологов и социологов.

Профессор Сеймур Мартин Липсет в своих "Комментариях" к книге "Исследования социальной стратификации и советская наука" писал: "В подлинном смысле, академическая социология невозможна в тоталитарном обществе, поскольку неизбежно проливает свет на распределение привилегий, что присуще самой природе этой дисциплины. Такие режимы, как нацизм, сталинизм и, по-видимому, маоизм, которые не могут терпеть малейшей оппозиции линии партии, также не могут позволять социологам выяснять, кто что делает, и, особенно по отношению к другому. Поскольку всегда должна быть брешь между социальной реальностью и идеологическим самооправданием социальных систем, имеется возможность при анализе "реальности" количественно обеспечивать боеприпасами для критики системы и тех, у кого есть потребность выявлять существование такой пропасти" [3].

Формы сопротивления тоталитаризму, существовавшие в России, весьма многообразны, и объективный исследователь, отдавая должное феномену Солженицына, правозащитному движению, самиздату, не сможет не признать, что возрождение социологии, этапы ее становления ("полуподпольный", когда сам термин "социология" был запрещен, точнее, мог применяться лишь к враждебной буржуазной "лженауке"; "полуподвальный", когда произошло переселение социологов из Института философии в полуподвал, где между канализационными и водопроводными трубами проходили "исторические заседания Президиума Советской социологической ассоциации" и произносилось множество речей и аргументов в пользу ее полной институционализации) свидетельствовали о том, что социология – это одна из форм сопротивления тоталитаризму, господствующей марксистско-ленинской идеологии. Уже на этих этапах она активно способствовала разрушению сложившихся догм, стереотипов, способствовала духовному и интеллектуальному освобождению ученых-обществоведов.

Это почти сразу поняли люди, стоявшие во главе партии, прежде всего – управлявшие идеологией. Они старались всеми силами ликвидировать социологию. Однако после ХХ съезда КПСС обстановка в стране изменилась, и идеологи партии не могли действовать привычными методами – расстрелять для порядка несколько десятков ученых и отбить у остальных желание даже приближаться к этой запретной области знаний. Затем были предприняты попытки "канализировать" социологию в марксизм, превратить социологов в мальчиков на побегушках, которые поставляют факты, нужные для подтверждения и иллюстрации сложившихся в историческом материализме и практике партии схем и стереотипов.

Так возникло два крыла в социологии: научное, социально-критическое, и апологетическое. Они не были жестко очерчены, среди них было множество промежуточных течений. Мы уже не говорим о том, что лидерам основных направлений, чтобы сохранить себя и свои коллективы под ударами партийных идеологов, постоянно приходилось извиваться, маневрировать, чтобы организовать исследование, издать книгу, провести конференцию или симпозиум. Во что превращала такая деятельность самих социологов в нравственном и психологическом плане, как это отражалось на качестве издаваемых ими в дальнейшем материалов, читатель сам может догадываться. Говоря о двух главных направлениях нашей социологии и промежуточных течениях, необходимо учитывать, что все это происходило в обстановке, когда основные социологические книги и статьи (как отечественные, так и западные) были под запретом, и профессионализация социологов была крайне затруднена. Тем не менее социологи учились, пользуясь своеобразным социологическим самиздатом, пробиваясь в спецхраны, получая какую-то литературу от ученых из других стран. Поэтому они росли и довольно быстро овладевали мастерством.

Я буду рассматривать то течение, которое, на мой взгляд, было действительно научным, социально-критическим и которое вызывало растущий интерес советской общественности, прежде всего журналистов и писателей, а также западных специалистов. Для меня лично этот период был связан с переездом из Москвы в Академгородок (под Новосибирском) и с работой в Сибирском отделении АН СССР.

* * *

Когда в начале 60-х годов А.Г. Аганбегян предложил моей жене и мне поехать поработать в Сибирь, я сначала решительно возражал.

– Это, может быть, для тебя Сибирь –экзотика, а я там родился. И зная наши порядки, могу смело утверждать, что уехать туда легко, а вот вернуться трудно. Если не невозможно.

– Володя, ты не в курсе дела. Есть решение Политбюро о бронировании жилплощади тем ученым, которые уезжают в Академгородок. Поэтому вы можете вернуться, когда захотите.

Тут я всерьез задумался. На следующий день мы были у директора Института экономики Сибирского отделения Академии наук, члена-корреспондента Г.А. Пруденского.

– У меня единственный в Советском Союзе институт, –импозантно начал Герман Александрович, –где я могу предоставить полную свободу творчества. Занимайтесь, чем хотите. Моя задача: обеспечить вас штатами, помещением, ресурсами. Мы действуем, как американцы: просто покупаем мозги в расчете, что творческие мозги сами будут эффективно функционировать. Впрочем, я уже принял решение –подписал вам командировки в Новосибирск. Поезжайте на 3–5 дней, посмотрите, оглядитесь. Если понравится –милости просим, если нет –насильно мил не будешь.

На следующий день мы были в Академгородке. Он встретил нас мягкой теплой зимой. В аэропорту нас ждал ЗИМ, там сидел Фрэд Бородкин с цветами, которые были вручены моей супруге. Мы остановились в гостинице и, оставив там дочь, немедленно пошли на занятия по математике, которые тогда вели академик Канторович и другие видные математики. Вечером представитель дирекции бросил перед нами связку ключей и небрежно сказал: "У нас сейчас несколько квартир. Вы можете посмотреть их. Если вам какая-нибудь из них понравится, забирайте ключ и останавливайтесь в этой квартире". Мы не устояли...

Академгородок, его строительство и организация жизни довольно точно отражали менталитет ВПК и партийных функционеров. Прежде всего –огромная дифференциация. Это не была дифференциация, органически выросшая, которая создавалась столетиями, как в Геттингене и других научных европейских городках. Нет, она закладывалась еще при строительстве и в этом смысле точно отражала представления тех, кто командовал строителями, как нужно организовать науку в тоталитарном государстве. В глаза бросались коттеджи. Их получали академики без учета состава семьи (один академик мог получить двухэтажный коттедж с огромным количеством комнат и специальной обслугой). Полкоттеджа выделялось членам-корреспондентам, иногда докторам. Основная масса ученых (старшие научные сотрудники, кандидаты наук) жила в обычных домах с трехметровым потолком и раздельным санузлом. Наконец, в Академгородке был участок, целиком застроенный пятиэтажками, "хрущобами", который здесь иронически называли "Гарлем" (низкие комнаты, совмещенные санузлы и т. п.) Они предназначались для младших научных сотрудников, лаборантов, инженеров.

Дифференциация касалась не только жилья. Она сказывалась и на снабжении продуктами: элита была прикреплена к специальным столам заказов; ежедневно подъезжал фургончик, из которого выносили закрытые белыми салфетками корзины с колбасой, мясом, сыром и всякими деликатесами, которые невозможно было купить в магазинах. Поэтому почти вокруг всех, имевших "высшие категории", роились их друзья и знакомые, не получившие еще по тем или иным причинам званий докторов, член-корров и академиков. Все знали, что часть продуктов пойдет для этих людей (в шутку их у нас называли "прилипалами"). Дифференциация касалась и снабжения промтоварами (ведущие ученые имели возможность получать хорошие товары) и медицинского обслуживания (лекарства, лучший персонал были для высокопоставленных сотрудников). Это иногда приобретало просто анекдотический характер, что описано у меня в повести "Ближний свет – дальний свет", опубликованной в альманахе "Алтай"[4].

Когда мы начали сравнительные советско-польские исследования и в Академгородок приехала моя коллега из Варшавы Машка Яросиньска, корреспонденты спросили ее:

– Как вам понравился наш Академгородок?

Яросиньска лихо ответила:

– По-моему, больше таких городков строить не надо. Ведь мы живем еще в очень несовершенном, несправедливом мире. Но в больших городах эта несправедливость как-то спрятана, размазана, не так режет глаза, как у вас, где она приобрела характер анекдота. Академгородок, правда, очень интересен для будущих археологов. Когда они раскопают его через несколько веков, то будут знать все о менталитете основателей этого города.

К тому же, ученые всегда живут, –продолжала она, –в состоянии конфликта: они рождают новые идеи. А новые идеи, их качество и значимость нельзя оценить сразу так, как важность табуретки. Но в Академгородке, где быт, жилье и работа составляют одно целое, этот конфликт приобретает тотальный характер. Мужья поспорили на работе, и в результате жена не дает соседке кастрюли. Или наоборот. Жены поссорились, а из-за этого разошлись и мужья. В результате возникает новое направление науки.

Да, действительно, неполадивших ученых, как в отстойнике, собирал Лаврентьев в своем Институте гидродинамики. Кого там только не было: и биологи, и математики, и экономисты – все, кто поссорился со своим начальством, но не желал уезжать из Академгородка, оказывались сотрудниками этого странного института. Я думаю, это беда всех малых городков (каждый, как говорится в эпиграфе американского фильма "Ловко устроился", знает о другом немножко больше, чем о самом себе).

Моя личная судьба здесь, в Академгородке, складывалась не очень гладко, порой драматически. Вскоре Пруденский понял, что мы вместе с Аганбегяном, Можиным и другими представляем довольно "могучую кучку" и что, пока не поздно, нас надо "растащить". Я был приглашен в коттедж к директору. Он отечески беседовал со мной, подчеркивая, что мои таланты далеко не востребованы, и только он поможет мне развернуться на полную мощность. В связи с этим он предлагал мне стать его заместителем по научному совету, занимавшемуся внерабочим временем, а также написать за полгода докторскую диссертацию по той же теме, взяв материалы, которые собирались научными сотрудниками в Красноярске. Я решительно отказался: это ставило меня в ложное положение, я не привык работать по чужим материалам. Тем более, что уже вел здесь свою работу –мы начали массовое обследование молодежи Сибири, в частности, выпускников средних и неполных средних школ. Это были тысячи и тысячи л