Р. С. МОГИЛЕВСКИЙ: «Я БЫ НАЗВАЛ СЕБЯ СОЦИОЛОГОМ – КОНСУЛЬТАНТОМ....»

(Телескоп: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев. 2006. №2. С. 2-13.)

От ведущего рубрики

Вообще говоря, я мог бы сам написать о том, что в постперестроечное время было сделано Романом Семеновичем Могилевским. Хранящийся у меня архив нашей электронной переписки, начавшейся ранней весной 1999 года, насчитывает сотни писем разной длины: от нескольких слов до многих страниц. Это и обсуждение научных вопросов, и просто разговоры «за жизнь». Кроме того я принимал участие в нескольких аналитических проектах, выполнявшихся его исследовательскими организациями, участвовал в двух проведенных им в Петербурге научных конференциях и испытывал радость общения с ним в неформальной обстановке.

В ряде последних выпусков «Телескопа» мною опубликованы интервью с Яковом Гилинским, Леонидом Кесельманом, Еленой Смирновой, Борисом Фирсовым и Владимиром Ядовым. При всем различии творческих и личных судеб этих петербургских социологов их объединяет тот факт, что они все годы работали и продолжают работать в академической или университетской науке. Траектория жизни Романа Могилевского – иная. В 1988 году, будучи сложившимся ученым, руководителем крупных исследовательских проектов и автором большого числа научных публикаций, он круто изменил направление траектории своей жизни. Он оставил знакомую, но представляшуюся ему мало переспективной область финансируемой государством науки и ушел в лишь зарождавшуюся сферу научного бизнеса. И этот переход оказался успешным.

Я рад тому, что электронное интервью с Романом состоялось. Более полугода мы договаривались о нашей беседе и еще столько же времени продолжались наши «посиделки».

Борис Докторов

1. Задавать вопросы было проще, чем находить ответы

Когда и как у тебя появился интерес к устройству общественной жизни?

Очень рано, в детстве. Сначала возник интерес к вопросам «общей жизни», к тому, что происходило за пределами семейного круга. Этому способствовала атмосфера в семье, разговоры и обсуждения различных событий, моя любовь к художественной литературе. Газеты читал постоянно, радио было включено с утра до позднего вечера. Легко было стать рабом пропаганды. Но официальные оценки одних и тех же событий часто менялись, не сходились концы с концами. В этих условиях возникал естественный вопрос: почему? Кроме того, то, что говорилось и писалось, в большинстве случаев не совпадало с тем, что сам наблюдал и чувствовал, возникало ощущение фальши, обмана, всеобщей лжи. Гораздо позже мне попалась толстая книга одного русского священнослужителя, названная им «Ложь как образ жизни коммунистов» - мне она показалась очень точной и объективной. Когда оценка того или иного факта или события представляется ложной - это ведь не только результат анализа, но и эмоциональная реакция, часто предшествующая трезвому размышлению. Думаю, что каждый человек на эмоциональном уровне легко отличает ложь от правды. Другое дело, что он дальше «делает» с этим ощущением. Меня это заставляло задавать себе непростые вопросы «общего характера» и искать на них ответы. Конечно, задавать вопросы было проще, чем находить ответы. Но поиски ответов – это не плохая школа для человека, когда формируются его представления о том, чем он будет заниматься в будущей жизни.

Расскажи о своей семье, где ты родился, где заканчивал школу...

Я родился в 1938 г. в Одессе. Мать Фаина Марковна Резник работала медсестрой, а отец Семен Исаевич Могилевский по образованию энтомолог, по профессии фитопатолог. В 1940 г., практически перед самым началом войны, отец защитил кандидатскую диссертацию и опубликовал несколько книг. С началом войны отец ушел на фронт. В 1942 г. при вторичном взятии немцами Ростова на Дону он погиб в бою. Мы с матерью были эвакуированы в Башкирию. Жили в небольшом башкирском городе Бирске. Мать работала в воинской части вольнонаемной. Сразу после окончания войны воинскую часть перевели в Ленинград, разместили в пригороде в г. Пушкине. Здесь я прожил большую часть своего детства и юности, здесь поступил в школу, которую окончил в 1956 г. Два года проработал электромонтером в Военно-морском училище, затем поступил в Ленинградский государственный университет.

Можно ли сказать, что детские, подростковые впечатления, рассуждения повлияли на твою профессию?

Не думаю. Пожалуй, ими объясняется только вектор поиска. Мне было ясно, что выбор должен касаться гуманитарных профессий, легко дававшихся мне в школе. Технические - совсем не были интересны, литература, которой очень увлекался в ранней молодости, так и осталась первой любовью, не более того. С другой стороны, дисциплины, которые могли бы рассказать об обществе и его проблемах, тогда в школе не преподавались. История, которая могла бы стать главным интересом, самым вульгарным образом расправлялась со своим предметом, от чего тошнило. Незадолго до окончания школы свой выбор остановил на юриспруденции – единственной науке, которая казалась мне интересной с точки зрения будущих занятий. Возможно, определенную роль в формировании интереса к будущей профессии сыграло чтение сборников речей старых русских юристов А.Кони, Ф.Плевако. Эти книги можно было найти в библиотеках даже в то время. Нравились логика, прекрасная риторика, умение видеть за фасадом различных уголовных дел внутренний смысл и мотивы поступков людей. К тому же, эта профессия, казалось, не была подвержена конъюнктуре, без нее не могло обойтись ни одно государство. Чьи интересы обслуживала юридическая наука и практика и как трактовала свою миссию – об этом в тот период я не очень задумывался.

Мы с тобою одного поколения, но я не помню, чтобы в школах интерес к гуманитарным наукам был велик

Я сказал бы, что в разные периоды моего «школьного детства», а оно продолжалось с 1946 по 1956 гг., предпочтения моих сверстников менялись. К окончанию мной школы математические и технические дисциплины в жизненных планах школьников доминировали. По моим наблюдениям, гуманитарным дисциплинам отдавались предпочтения в сталинский период и сразу после. Небольшие либеральные веянья в постсталинский период оживили интерес к точным и техническим наук. С моей точки зрения, в этом заключался определенный парадокс, имеющий разные объяснения. Я предложу свое.

Идеологические контексты, которые внушались обществу и рядовым гражданам, касались именно гуманитарных, философских и экономических проблем. Власть пыталась выстроить систему аргументов, направленных на идеологическую самозащиту, самооправдание, транслируя эти аргументы через средства массовой информации, по каналам школьного и вузовского образования, через произведения искусства. Обществу был навязан смысловой и ценностный контекст, задававший критерии высокого и низкого, хорошего и плохого, правильного и ложного. Это касалось и представлений о том, какие профессиональные карьеры «правильные».

Правильным было изучать труды основоположников марксизма-ленинизма, нести их в массы. Эти планы не были ментально связаны с положением на рынке труда, стремлением достичь успеха, добиться хорошей жизни. Лозунг: «прежде думай о Родине (партии, вожде), а потом о себе» - делал свое дело. Конечно, речь идет о социальных намерениях, а не о том, как выстраивались профессиональные карьеры в реальности. Но, с другой стороны, нельзя не признать доминирование гуманитарных увлечений среди школьной и вузовской молодежи в те годы. Что касается предпочтений технических и физико-математических специальностей в постсталинский период, то рискну сделать предположение, что оно объяснялась тем, что эти специальности трактовались молодыми людьми как относительно свободные от идеологического влияния.

Ты хорошо учился, сразу поступил в Университет?

Учился по-разному, но к экзаменам собирался, поэтому итоговые оценки всегда были более чем хорошими. По окончании школы подал документы на юридический факультет ЛГУ. С первого раза не поступил, но, отработав два года, предпринял еще одну попытку, набрал максимальное число баллов и был принят. Было это в 1958 г.

Какие у тебя воспоминания об учебе в Университете на юридическом факультете?

Мне очень повезло. Я застал на факультете и активно поддерживал со своими друзьями атмосферу студенческой жизни, которая характеризовалась радостным и веселым общением, острыми спорами, интересом к новому опыту и знаниям, к знакомству с забытыми науками и учебными дисциплинами, с запрещенными авторами и точками зрения. Возникали необычные инициативы как во вне учебной жизни, так и в учебном процессе (которые, впрочем, позже часто признавались идеологически вредными, но в тот период особых бед их авторам не приносящими). Я говорю, что мне повезло, потому что вскоре эту атмосферу власти сильно поменяли. На факультет стали принимать только молодых людей,пришедших из армии или с производства, более взрослых, более серьезных, коренным образом изменивших стиль студенческого общения. Началось закручивание гаек в стране, и, конечно, это не могло не отразиться на атмосфере обучения на факультете. Но всё изменить было уже невозможно.

На факультете продолжали работать и вести студенческие научные кружки Алексей Иванович Королев, бывший в то время деканом, Леопольд Иоганович Каск, Олимпиад Соломонович Иоффе, Михаил Давидович..Шаргородский, крупнейшие специалисты и замечательные преподаватели, открывавшие новые горизонты науки и профессиональной деятельности. Л.И. Каск, потерявший на фронте обе руки, был одним из самых, как бы сейчас сказали, креативных ученых факультета. Именно он вел студенческий кружок «Кибернетика и право», где возникал абсолютно новый контекст понимания правовой реальности. В рамках этого кружка возник интерес к изучению проблем социологии права, к работам Е.Эрлиха, русских ученых Л.И.Петражицкого, Н.С. Тимашева, Н.С. Коркунова и др., положивших основу русской версии социологии права. Мы стали искать в библиотеках книги этих и других авторов, связывающих правовые реальности с реальностями «естественной жизни», у нас возникал более общий интерес к тому, что составляло предмет на тот момент запрещенной науки – социологии.

Существенную роль в формировании социально-ориентированного мышления у студентов играли лекции Королева, умевшего органично связывать изменения в системе права с социально-историческими изменениями. Именно факультет оказал решающее влияние на формирование научных интересов как моих собственных, так и моих друзей и сокурсников. И они, как позднее случилось, вышли за пределы «базовой компетенции» факультета, готовящего практических работников правовой системы и ученых-правоведов.

Следуя этим интересам, многие выпускники впоследствии преуспели в смежных областях науки. Упомяну своих близких друзей: Павел Николаевич Лебедев стал крупнейшим специалистом в области общей теории социального управления; Юрий Алексеевич Суслов был одним из инициаторов реабилитации и развития социологии девиантного поведения, много работал над проблемами социологии организации, одним из первых смело вводил в наш научный оборот зарубежный опыт исследований в области социологии права; Эдуард Афанасьевич Фомин после бурного интереса к проблемам теории систем и использованию в праве идей кибернетики проявил себя как крупный ученый, создавший оригинальные версии теории права и разработавший ряд интересных концепций в области специальных социологий. К сожалению, жизнь этих людей была короткой, а настоящее признание – я уверен – их еще ждет. Мне же выпало счастье сотворчества с этими людьми.

Что интерес к социологии сформировался у тебя в студенческие годы?

Скажем, уточнялся вектор интереса. Но прежде, чем этот интерес перерос в профессиональный выбор, были три года работы следователем в Следственном управлении Министерства охраны общественного порядка (так тогда называлось МВД) по Ленинграду, куда я попал по распределению. Тогда мне казалось, что годы работы в МВД пройдут зря, бессмысленно; это был способ остаться в Питере, но ни интереса, ни желания работать не было. Теперь же, с высоты прожитых лет я воспринию эту работу иначе. Я получил уникальную возможность увидеть изнутри, как функционирует большая бюрократическая система, как влияют социально-политические институты «общего назначения» на реализацию правоохранительных функций. Многое из того, что впоследствии было прочитано у Т. Парсонса и Р.Мертона, пришлось наблюдать воочию. Для меня неформальные и формальные структуры, латентные и явные функции и прочие понятия структурно-функционального анализа предстают в виде лиц, событий и определенных действий той организации, в которой я работал. Это дало мне не мало для профессионального самоопределения, но я почувствовал большое облегчение, когда, отдав три года этой работе, сумел от нее избавиться.

В годы работы в МВД тебе не предлагали вступить в КПСС, ведь ты не был членом партии?

При поступлении на работу я не был членом КПСС, в тот период при МООП был создан новый большой департамент – Следственное Управление, нужны были люди. Поэтому дополнительных препятствий не создавалось. Но через определенное время мне предложили вступить в партию. Тогда я спросил, будет ли это совместимо с тем, что я собираюсь после трех лет работы уйти из «органов». Для человека, не желающего вступать в партию, это был самый сильный, а иногда и единственный ход. С того времени ко мне больше с подобным предложениями не обращались.

Кроме того, определенное влияние оказало и то, что я, случалось, конфликтовал с начальством по поводу квалификации тех или иных преступлений и порядка принятия решений относительно движения уголовных дел. Хотя мои непосредственные начальники были весьма квалифицированными юристами, заведенный порядок не позволял им считаться с самостоятельной ролью следователя, закрепленной в УПК. Над ними тоже были начальники, которые такое поведение не одобрили. Фактически их слово было последним при квалификации преступлений. Если учесть, что в те годы (как, впрочем, и сейчас) в абсолютном большинстве случаев суд шел на поводу у следствия и государственного обвинения, судьба подозреваемого часто решалась на административном уровне, а не на уровне работы следователя. С этим я мириться не мог. И дело даже не в принципах, а в том, что на моих глазах были сломаны судьбы людей, которые, с моей точки зрения, были невиновны. Я вступал в споры, иногда острые. Начальство не могло этому радоваться. Так что и в партию вступить не заставили и не чинили препятствий, когда, проработав три года, я уволился из МВД.

2. Два десятилетия работы в НИИКСИ

Как складывалась в дальнейшем твоя карьера?

После окончания срока работы по распределению я уволился из Следственного управления. К тому времени мои друзья, кто отслужив в армии, кто по распределению, стали работать в Институте комплексных социальных исследований (НИИКСИ) при ЛГУ. Мне захотелось к ним присоединиться. В тот период (а это был 1966 г.) Институт находился под неусыпным контролем парткома и отдела кадров ЛГУ, и попасть в него человеку с фамилией Могилевский было весьма непросто. Несмотря на поддержку одного из проректоров ЛГУ, помнившего меня еще со студенческих лет и знавшего о моих успехах в учебе, потребовалось шесть месяцев, чтобы начальник отдела кадров ЛГУ С.И. Катькало и тогдашний директор Института В.Я. Ельмеев согласились принять меня на работу. В течение последующих 22 лет я работал в НИИКСИ. Начал с должности младшего научного сотрудника и закончил и.о. заведующего социологической лабораторией.

Тебе снова повезло: НИИКСИ был одним из первых институтов, в которых после долгого перерыва стали осуществляться эмпирические социологические исследования.

Безусловно, этот институт займет важное место в послевоенной истории становления социальной науки в стране. Он был образован в конце 1965 г. как межфакультетская структура Ленинградского государственного университета в результате слияния нескольких существовавших при факультетах лабораторий, а также открытия новых. Это были различные по профилю деятельности структуры, занимающиеся психологическими, экономическими, юридическими, социологическими и культурологическими исследованиями. Некоторые лаборатории возникали по проблемному принципу, например, лаборатория проблем молодежи. Такой принцип объединения научных дисциплин в рамках одного научного плана получил название комплексность. Предпринимались попытки научного обоснования принципа комплексности, впрочем, не очень удачные. Тем не менее, комплексность, даже в форме эклектического объединения разных предметов и методов, стала органической чертой организации работы в институте и нашла отражение в его названии.

Ты не в курсе, как удалось создать НИИКСИ, получить на это разрешение властей?

Скорее всего, существовал личный интерес каких-то научных боссов в создании новой организационной структуры внутри Университета, могли быть какие-то корпоративные резоны. Но главное, с моей точки зрения, не это. В те годы в стране во всю давали о себе знать проблема снижения «эффективности общественного производства», низкая эффективность труда, дефицит товаров народного потребления, низкий уровень жизни. Политическое руководство того времени предложило обществу свое объяснение происходящему. Оно склонно было считать, что все дело в низкой дисциплине труда, высокой текучести кадров и других негативных проявлениях «человеческого фактора». Несмотря на стремление изменить ситуацию административными, организационными и пропагандистскими методами, проблемы не решались. Тогда-то и появилась идея комплексной детерминации поведения работников и комплексного воздействия на поведение для повышения эффективности труда. Эта идея нашла воплощение в практиках разработок планов социального развития коллективов и сопутствующих этому научных исследованиях.

Несмотря на утопичность этих практик, они дали серьезный толчок развитию ряда научных направлений. Идея социального планирования стала ключевой в работе НИИКСИ, а исследования и разработка планов - главным направлением его научной деятельности. Таким образом, институт был создан под актуальный социальный заказ, а идея его создания в этом контексте пользовалась благосклонностью политического руководства города и администраторов Минвуза. Конечно, деятельность НИИКСИ отнюдь не сводилась к работе над планами социального развития, институт занимался сугубо научными направлениями (например, работы социологической лаборатории над проблемой социализации, юридической - в области социологии права). Но социальное планирование являлось визитной карточкой НИИКСИ и хорошим аргументом в отстаивании необходимости его самостоятельного существования, а такие дискуссии велись достаточно часто: противников самостоятельного существования института из числа университетских деятелей было предостаточно. Кроме того, эта тематика послужила хорошим идеологическим прикрытием для работ в других областях, в частности, для масштабного использования эмпирических социологических исследований. Это позволило в подцензурных условиях осуществлять сбор эмпирических данных, адекватно раскрывающих социальную реальность того времени, и одновременно развивать методологию, интегрировать собственный и зарубежный опыт проведения социологических исследований.

Кого из крупных ученых, работавших в те годы в НИИКСИ, ты мог бы сейчас назвать?

Их было немало. Достаточно назвать Владимира Александровича Ядова, крупнейшего социолога нашей страны, который некоторое время работал в социологической лаборатории; лидера советской психологической науки, академика Бориса Григорьевича Ананьева; юриста, академика Джангира Алиббасовича Керимова, который одно время был директором института, психологов Евгения Сергеевича Кузьмина, Иосифа Марковича Палея, Анатолия Леонидовича Свенцицкого, Игоря Павловича Волкова. В институте работали такие известные всей стране специалисты, как экономист Владимир Романович Полозов, социолог, правовед Лев Иванович Спиридонов, социолог, специалист по проблемам молодежи Владимир Тимофеевич Лисовский, юрист Яков Ильич Гилинский, ныне один из крупнейших мировых экспертов в области девиантологии. В тот же период сформировались как высококлассные специалисты тогда еще молодые Павел Николаевич Лебедев, Юрий Алексеевич Суслов, Эдуард Афанасьевич Фомин, Валентин Евгеньевич Семенов, Елена Эмильевна Смирнова, Николай Генрихович Скворцов, ныне декан Социологического факультета СПБГУ, Зинаида Васильевна Сикевич, Лариса Андреевна Баранова, Александр Николаевич Шаров и многие другие. Впоследствии многие продолжили работу в других научных учреждениях, где получили высокое научное признание. Возможно, не всегда признание вклада в науку некоторых сотрудников института было адекватно их реальным заслугам. Уверен, пройдет время, и многие из тех, с кем мне довелось работать, займут достойное место в истории науки.

Что стало предметом твоих собственных исследований?

Я начал работу в юридической лаборатории НИИКСИ, которая в тот период работала над тематикой социальной обусловленности права. Руководителем лаборатории был Владимир Васильевич Орехов, ныне доктор юридических наук, профессор. Наша исследовательская работа состояла не столько в анализе законодательства, сколько взаимодействия правовых норм с социаль