Н. И. ЛАПИН: «ВСЕГДА ПОБЕЖДАЛО ЖЕЛАНИЕ ЗАНЯТЬСЯ ЧЕМ-ТО НОВЫМ»

(Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах / Отв. ред. и авт. предисл. Г.С. Батыгин; Ред.-сост. С.Ф. Ярмолюк. - СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999.)

Родился я в 1931 году в Москве. Родители были из ярославских крестьян. Когда начался нэп, а потом коллективизация, многие крестьяне уехали в город, в том числе и отец, который стал строителем. Детство мое прошло в основном в Текстильщиках (там был крупный трест строителей), во время войны был в деревне, на родине родителей. Школу окончил с золотой медалью и в том же 49-ом году поступил на философский факультет МГУ. Были разные варианты: физический факультет, Институт международных отношений и философия. Как раз в мае того года отмечалось 50-летие "Материализма и эмпириокритицизма" – шла большая пропагандистская кампания, выступали известные тогда философы (Александров, Кедров и другие). Я пришел на конференцию, организованную в Институте философии, послушал и утвердился в выборе. Нас сразу на месяц отправили в колхоз (Зарайский р-н, д. Саблино), бригадиром был Борис Грушин, в бригаде были И. Фролов, Ю. Карякин, И. Блауберг, Л. Греков – в общем, придя на первый курс, я уже знал десятка три интересных людей.

Когда учился, много времени уходило на общественную работу. Сейчас понимаю, что это была не самая эффективная трата времени, но было желание, никто меня не заставлял. Главное же место, конечно, занимала собственно философия. Самое ценное – изучение произведений классиков, начиная с досократиков, Платона, Аристотеля и до XIX века включительно; литературы по философии ХХ века почти не было. Талантливые преподаватели – М.Я. Ковальзон, Ю.К. Мельвиль, Т.И. Ойзерман, В.В. Соколов, О.В. Трахтенберг и другие – развивали в нас интерес к источникам, к оригинальной мысли. Думаю, это очень важно. С первого курса, кроме сугубо философских дисциплин, мы изучали также "Капитал". Семинары по политэкономии вел только что окончивший аспирантуру экономического факультета Мансинья. Он был вывезен в 30-е годы из Испании, как многие другие дети. У нас он вел занятия мастерски. Потом преподавал политэкономию на Кубе Че Геваре.

У меня был и свой особый интерес – к социальной философии. Помню, тогда появилась брошюра Сталина "Марксизм и вопросы языкознания", среди теоретиков шли дискуссии, и многие, в том числе и я, интересовались, как же вообще происходило становление нового общества на базе старого. Я посвятил этому два года – на четвертом и пятом курсах –, стараясь (насколько возможно) получить данные из первоисточников. Это были статистические справочники, "КПСС в резолюциях и решениях съездов", в Ленинской библиотеке изучал газеты тех лет (с октября 17-го до начала 30-х годов). Мне это очень много дало, я собирался и дальше, в аспирантуре, заниматься той же проблематикой. Предложил тему – "Диалектика формирования и развития базиса и надстройки в советском обществе". Но руководству кафедры диамата показалось, что тема слишком чревата "проблемами": диалектика предполагала анализ реальных противоречий, а это было не принято. Мне посоветовали заняться историей философии. И я поступил на кафедру истории зарубежной философии, к Т.И. Ойзерману, но продолжая в определенном смысле тот же мотив: как возникла марксистская философия, каким образом Маркс, первоначально будучи идеалистом, стал материалистом, какова была диалектика становления его взглядов. Замечу, что проблема возникновения нового, конкретных механизмов его появления стала стержневой для всей моей теоретической и практической работы. Три года аспирантуры, потом еще десять лет работы – и в результате возникла книга "Молодой Маркс". По одной из первых ее глав в 1962 году я защитил кандидатскую диссертацию. Книга вышла в 1968 году, когда отмечалось 150-летие со дня рождения Маркса. К тому времени я работал в Институте философии, директором был П.В. Копнин. Я вручил ему книгу, а он вскоре спрашивает: "Когда докторскую будешь защищать? Чтобы в сентябре диссертация была у меня на столе" (а книга вышла в апреле). В сентябре я ему положил на стол три тома – 830 страниц текста с таблицами, диаграммами и т.д. (это было не так сложно, при подготовке книги было написано полторы тысячи страниц).

Но тут я несколько забежал вперед. В 1957 году ответственный секретарь журнала "Вопросы философии" М.И. Сидоров пригласил меня работать в этот журнал. Годом раньше там начали работать И.Т. Фролов и И.В. Блауберг, за ними потянулись другие, в том числе и я. Первое время я вел в журнале отдел критики и библиографии, через меня проходило примерно 120 книг и всевозможных сборников, получавших отражение на страницах журнала. В поле зрения попадала отечественная и зарубежная литература, в том числе и по социологии. Затем я перешел в отдел критики зарубежной философии и социологии (тогда он иначе и не мог называться), там уже работал Мераб Мамардашвили, с которым я вместе учился восемь лет – в студенческой группе и на кафедре. Руководил нами известный историк и социальный философ Ю.П.Францев. Мамардашвили, естественно, занимался философией, я – социологией. В те же годы в журнале работал Э.А. Араб-Оглы, который активно продвигал социологическую тематику, развивал интерес читателей к ней.

К 62-му году началось движение сотрудников из журнала: "первые эшелоны" отбыли в Прагу в "Проблемы мира и социализма" (в чем важную роль сыграл Францев). А меня судьба забросила в издательство "Мысль". Мне предложили организовать здесь новую редакцию - литературы по истории философии. Основной задачей было создание серии "Философское наследие". Первоначальный ее проспект обсуждался в Институте философии, а утверждался, естественно, в секретариате ЦК КПСС. Началась серия в 1963 году томом "Древнеиндийская философия", потом пошли другие тома – Фейербах, Юм, Платон. Тогда мне довелось познакомиться с А.Ф. Лосевым, я бывал у него дома, поскольку он вместе с В.Ф. Асмусом был редактором собрания сочинений Платона.

В качестве издательского редактора однотомника Шеллинга я пригласил С.С. Аверинцева. Он подготовил очень хорошее издание, иллюстрированное картинами современников и друзей Шеллинга. Я счастлив, что серия "Философское наследие" успешно издается по сей день.

Второй стала серия "Мыслители прошлого" – популярная серия малоформатных книг, тоже хорошо принятая читателями. Издавали и отдельные монографии. Кстати, я воспользовался тем, что по опыту работы в "Вопросах философии" знал проблематику многих авторов. Скажем, в начале 60-х годов в журнале была серия статей В.Ф. Асмуса. Я предложил автору подготовить на их основе книгу, он с удовольствием взялся, и одной из первых в нашей редакции стала его монография "Проблема интуиции в философии и математике". Другой пример – были две или три статьи М.Г. Ярошевского по истории психологии. Он тогда работал в Душанбе. Я помнил эти публикации, написал автору, и он подготовил "Историю психологии", которая переиздавалась потом несколько раз. Таким же образом появилась книга Ю.П. Францева “Исторические пути социальной мысли” – на основе его статей в "Вопросах философии" и "Правде". Кстати, он гордился этой книгой: “В ней чувствуется дух философии истории”, – говорил он.

В редакции сложился высокопрофессиональный, дружный коллектив – М.И. Иткин, В.С. Костюченко, А.И. Воронин и другие. Работать было интересно, я прошел здесь хорошую школу. Но, выпустив около 25 томов "Философского наследия", я оказался на развилке: либо посвятить этому дальнейшую жизнь, либо вернуться к социологии. Это была середина 60-х годов – незавершенная "оттепель", еще было неизвестно: прекратится она или обретет второе дыхание. Подтолкнуло меня к углублению в социологию то, что тогда в издательстве "Мысль" готовились две книги. Одна двухтомник "Социология в СССР", ее вел Г.В. Осипов, шла она с трудом. Сам термин "социология" был под большим вопросом, сомневались в дирекции издательства. Попросили и меня быть одним из неформальных внутрииздательских ее рецензентов. Решающим фактором для судьбы книги стало то, что в качестве ее авторов Осипов сумел привлечь Ф.В. Константинова, П.Н. Федосеева, Ю.П. Францева, что решило вопрос и в ЦК. Другим изданием, над которым в "Мысли" работали одновременно, был труд под редакцией В.А. Ядова, А.Г. Здравомыслова и формально числившегося с ними В.П. Рожина "Человек и его работа".

В 1966 году Осипов предложил мне перейти к нему в сектор новых форм труда и быта в Институте философии АН СССР, и я ушел из издательства. Стояла задача создать отдел социологии, чему и я должен был активно способствовать. В секторе уже было 20–25 человек (для сектора немало), Осипов был главным лицом, я помогал ему организационно. Мы сумели за год-полтора превратить сектор в отдел конкретных социологических исследований, насчитывавший к концу 1967 года. 98 человек и включавший три сектора, две лаборатории и три группы. Осипов пробивал ставки, пользуясь тем, что одновременно был ученым секретарем института и умел убеждать дирекцию. Но надо сказать, что в данном случае Федосеев, Константинов и другие не очень противились, они исподволь, так сказать, поддерживали этот рост. Хотя, когда возникали сложные ситуации, они публично выступали в качестве критиков деятельности отдела, и персонально Осипова. Одно время акцентировали внимание на том, что руководить отделом должен как минимум доктор наук. Ну, Геннадий Васильевич разозлился, за несколько месяцев подготовил и издал книгу "Современная буржуазная социология (критические очерки)", защитив по ней докторскую диссертацию. Тем самым преодолел это препятствие.

К тому времени мы подыскали ставший затем знаменитым подвал на Писцовой улице, в районе метро "Динамо" – отдел перебрался туда, хотя "прозевали" освобождавшееся здание рядом с Институтом философии, "Автоэкспорт" перебежал нам дорогу. Мы особенно не горевали, потому что такая непосредственная близость к институту нас и не очень устраивала, было желание как-то отдалиться. Как только мы выделились, то совершенно четко и практически встала задача трансформировать отдел в самостоятельный институт. Хотелось назвать его Институтом социологии, но это было абсолютно невозможно. И в ЦК, и в Отделении философии и права АН СССР категорически были против. "Институт конкретных социальных исследований” – это еще принималось. Выдвигалось и другое препятствие: возглавить институт должен был, конечно, "солидный человек". Осипов прилагал большие усилия, готовилось по десять-пятнадцать вариантов различных проспектов, планов, проектов постановлений ЦК, но в последний момент все они отбрасывались. И только когда появился академик Алексей Матвеевич Румянцев в качестве вице-президента АН СССР и стал создавать один за другим институты экономического профиля, давая простор потребностям развития экономической науки того времени, – тогда у нас тоже появилась надежда. Осипов обратился к нему с просьбой не просто создать социологический институт, но и возглавить его. Тогда Алексей Матвеевич имел значительный вес в ЦК, и это решило проблему: в 1968 году возник Институт конкретных социальных исследований АН СССР.

Об Институте социологии 1968-1971 годов сказано и написано немало. Думаю, не случайно. Это было продуктивное "бродило", где формировались кадры социологов и одновременно идеи, потому что кадры формировались на научных идеях. Тех ключевых идеях, которые были заложены в проектах по общественному мнению, личности, социальной организации и других. Одновременно шла и учеба: читали сами себе циклы лекций, не стесняясь учиться. Левада слушал Кона, Кон – Леваду. Я прослушал полный курс лекций Грушина по организации производства социологической информации. У меня есть записи тех лекций, и они во многом не устарели (Грушин не нашел до сих пор издателя, но, на мой взгляд, надо бы подумать об этом). Одновременно было свое поле деятельности для политологов (Ф.М. Бурлацкий, А.А. Галкин), экономистов новой волны (по крайней мере некоторых, как Г.С. Лисичкин).

Мы работали по проектной системе. Название нашего проекта вырисовалось не сразу, через множество промежуточных вариантов, но в общем его обозначили как "Социальная организация промышленного предприятия". И в качестве подзаголовка: "Соотношение планируемых и спонтанных процессов". По тем временам это была довольно смелая постановка вопроса, ибо подразумевался анализ развития не только центрально-планируемых социальных процессов в сфере индустрии, но и самопроизвольно возникающих и развивающихся спонтанных процессов. Это был стратегически масштабный проект, над ним работали около тридцати человек. Осипов значился руководителем, но фактически он передал руководство мне, целиком занимаясь делами института в качестве одного из заместителей директора и внутриинститутской борьбой. Было в той борьбе некое рациональное, объективное основание, но, к сожалению, очень много было наносного, персонального, что не способствовало развитию, укреплению престижа института (но я не буду здесь вдаваться в подробности). Главным же было, конечно, то, что в институте собрались очень мощные силы, больше двадцати докторов наук (вместе с ленинградским филиалом). Это было довольно уникальное явление в советской общественной науке. Институт уже в то время явно конкурировал с Академией общественных наук и поставлял материал, который постоянно подвергался сомнению в отделах науки и пропаганды Центрального Комитета партии. Скажем, Б.А. Грушин проводил свои исследования общественного мнения в Таганроге не только благодаря личной энергии, организационным и концептуальным способностям, но и благодаря тому, что сумел привлечь в качестве официальных кураторов проекта работников ЦК (Г.Л. Смирнов, Л.А. Оников) и местных партийных органов – и все же результаты, материалы исследования вызывали в "верхах" большие сомнения, скепсис, сопротивление. То же происходило с исследованиями Ядова по диспозиционной концепции личностной структуры, встречавшими сопротивление в отделах Ленинградского обкома партии. Нарастал потенциал социологической информации, и нарастало число людей, которые не могли с этим смириться, потому что социология превращалась в самостоятельную дисциплину, а не просто была "служанкой" исторического материализма и научного коммунизма.

И вот в 1969 году воспользовались некоторыми формулировками в лекциях Ю.А. Левады по истории социологии. Я чуть подробнее остановлюсь на этом, потому что в то время мне пришлось сменить Леваду на посту секретаря партийного бюро института. После публичного разноса, который был устроен лекциям Левады в Академии общественных наук (разносу стойко противостояли при обсуждении сотрудники института), по партийной линии пришло указание, что он не может возглавлять партбюро, и на этом месте оказался я. Первым секретарем Черемушкинского райкома был Б.Н. Чаплин (сын репрессированного в 30-х годах секретаря ЦК ВЛКСМ), который сыграл важную роль в том, чтобы не довести дело до исключения Левады из партии. Иначе и сам Левада лишался возможности заниматься научной работой, и институт фактически оказывался разгромленным. Я неоднократно встречался с Чаплиным, обсуждал с ним тактику действий, которые завершились в определенном смысле компромиссно: райком вынес Леваде взыскание, но не исключил его из партии. Институт продолжал существовать, велась работа над исследовательскими проектами – и казалось, судьба его определилась. Однако противодействие в ЦК (АОН – это, по сути, отдел ЦК) нарастало, и оно сосредоточилось на Алексее Матвеевиче Румянцеве как ключевой фигуре. Усиливалось подозрительное отношение к институту и его директору – как поставщику богатой информации для "разведывательных и других органов", вредных западных идей, подходов, контактов. Вместе с тем Румянцев был очень добрым человеком и не всегда хорошо разбирался в людях: плохую службу сослужил ему его помощник – Борис Раббот. В итоге Румянцев принужден был подать в отставку одновременно с двух постов – и директора института и вице-президента Академии наук.

Это произошло как-то внезапно. Меня пригласил Петр Николаевич Федосеев, назначенный вице-президентом, и предложил временно принять на себя исполнение обязанностей директора института. Мне тогда было понятно одно – что это будет недолго. Я согласился, видя свою задачу прежде всего в том, чтобы сохранить кадры института и при этом попытаться как-то умерить внутренний конфликт, который был на руку тем, кто хотел вообще ликвидировать институт. И надо сказать, здесь я встретил поддержку и понимание Федосеева.

Вполне понятно, что дирекция стремилась максимально позитивно представить результаты научной работы – чтобы они были полезны, чтобы из них вытекали практические выводы. Что-то в этом направлении удавалось сделать, и в январе-феврале 1972 года казалось, что будет найдена кандидатура на место директора, приемлемая и для ЦК, и для коллектива института. Это мог быть Геннадий Васильевич Осипов, который, конечно, к тому стремился (не без оснований) или кто-то другой из академической среды. И полной неожиданностью была информация в марте 1972 года, что принято решение назначить директором члена-корреспондента АН СССР М.Н. Руткевича. Все делалось быстро (Руткевич тогда еще был в Свердловске), по-видимому, решающей стала рекомендация М.Т. Иовчука, ректора АОН, который в 50-е годы работал с ним в Свердловске.

В последовавшем разгроме социологических кадров роковую роль, мне кажется, сыграла антисоциологическая позиция секретаря Московского горкома партии по науке и пропаганде В.Н.Ягодкина, который имел честолюбивое стремление стать секретарем ЦК по этим вопросам. Он появился у нас в институте вместе с Руткевичем. Началась кампания против ведущих социологов. За год-полтора двадцать два доктора наук ушли из Института – по принуждению иди “добровольно”, ввиду бесперспективности своих усилий при новом руководстве.