Д. Л. КОНСТАНТИНОВСКИЙ: «ТАКИЕ ВОТ ДИНАМИЧЕСКИЕ РЯДЫ …»

Константиновский Давид Львович – доктор социологических наук, руководитель Центра социологии образования, науки и культуры Института социологии РАН. Адрес: 117218 Москва, ул. Кржижановского, д. 24/35, строение 5. Телефон: (495) 128-69-01. Факс: (495) 719–07–40. Электронная почта: konstant@isras.ru. «Телескоп: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев». 2006. №4. С. 2-13.)

От ведущего рубрики журнала «Телескоп».

У интервью с Давидом Львовичем Констант иновским (р. 1937) – долгая история. 4 июля 2001 года беседу с ним провел Геннадий Семенович Батыгин. В силу каких-то причин текст не был сразу опубликован в «Социологическом журнале», а в начале июня 2003 года Батыгина не стало. Журнал возглавил Д. Константиновский, который по понятным причинам воздерживался от публикации своего интервью. В конце лета 2005 года мне стало известно о существовании беседы Батыгина и Константиновского, и я предложил Давиду Львовичу «нарастить» старый текст его ответами на мои вопросы. Он согласился, наше интервью – проходившее по электронной почте – состоялось в апреле-июле этого года. Соответственно, публикуемый текст состоит из двух частей: «События прошлого века» и «События наступившего века».

Социологи старших поколений, прежде всего те, кто занимался проблемами образования и вопросами построения математических моделей социальных процессов, давно знают работы Константиновского; в анализе обоих направлений он – один из пионеров. Необычна конфигурация его жизненной траектории: выпускник челябинского политеха, работавший в «оборонке» и в Институте ядерной физики, журналист и писатель «вдруг» становится социологом. Его результаты признаются коллегами, он много публикует... но на несколько лет вынужден уйти из социологии, однако затем возвращается и очень успешно работает.

Уверен, что знающие давно Д.Л. Константиновского, прочитав это интервью, увидят его по-новому, а те, кто лишь сейчас познакомится с ним, будут рады встрече с преданным своему делу человеком, открытым и много понимающим собеседником. В его судьбе отражены многие события послевоенного времени и процессы развития советской социологии. И потому его рассказ интересен сегодня и останется таким же и в будущем.

Boris Докторов

ЧАСТЬ I . СОБЫТИЯ ПРОШЛОГО ВЕКА

Мой отец родом из Варшавы, отсюда – польское звучание моей фамилии. Во всех анкетах я писал, что место рождения отца – Варшава, не видя в этом факте ничего удивительного или предосудительного: отец родился в 1907 году, и Польша в то время была частью Российской империи. Однако все начальники первых отделов, прочитав мою анкету, вздрагивали и начинали пристально меня изучать. Воспитывался отец в детском доме под Киевом, и семью с его стороны я не знаю. У меня хранится справка: «Дано сие в том, что сирота Лева Константиновский действительно находился на иждивении детского приюта…».

Это интересная история... Когда отец подрос, он поехал на Урал. Там, работая токарем на заводе, он начал писать. Был сотрудником сначала одной комсомольской газеты, затем другой, вырос до ответственного секретаря, а впоследствии редактора уральской комсомольской газеты. Потом работал в Москве, в «Комсомольской правде». В июле 1937 года, когда всю «Комсомольскую правду» в одночасье арестовали, он и еще несколько человек чудом уцелели. Отец в это время был в командировке на «Магнитострое». Его вызвали, и когда он приехал, аресты уже закончились. Помещения редакции оказались опечатанными, и лишь в коридоре сидел один человек. Этот человек, сотрудник редакции, был замечательный. «Ты что тут делаешь? – сказал он отцу. – Чтобы к вечеру тебя в Москве не было». Более того, он дал ему такую бумагу (я потом нашел ее, когда отца не стало), что якобы редколлегия «Комсомольской правды» не возражает против его увольнения. Одним словом, он отца официально отпустил. Отец снова уехал на Урал, в Челябинск. Там я и родился.

Постепенно отец снова начал работать в газете, и впоследствии, уже через много лет, он стал заместителем редактора областной газеты, а затем и редактором. Это было неспокойное время, и за него крупно «брались» и в 47-ом, и в 49-ом, и в 52-ом, но, в общем, как-то везло. Все это я знаю, надо сказать, не от него. Для отца все, что началось в 30-х годах, а может, и раньше, было настолько большой травмой, что он никогда об этом не говорил – вообще никогда, абсолютно. Он, видимо, был из тех, кто искренне верил и потом понял, что он и другие – обмануты. Эти обстоятельства его биографии я знаю от его друзей, которые тоже по разным чудесным обстоятельствам уцелели: кто-то был в командировке, кто-то попал в Норильск, где директор комбината помог выжить – разные были ситуации. Эти люди меня находили и рассказывали об отце. А для него это было такое потрясение, что он никогда об этом не говорил.

Отец оказал на меня очень большое влияние. Да и не только на меня. Я видел, как разные люди приходили к нему за советами, а потом, когда я вырос, люди много старше меня рассказывали, что по его советам жили.

Со стороны мамы была интересная история. Бабушка была из местечка в Белоруссии, известного тем, что Наполеон при отступлении жег там свои знамена. Дедушка, который происходил из очень бедной семьи, выучился сам. Он сумел заработать какие-то деньги и поехал в Томск, где только что открылся Томский университет и куда евреев брали без процентной нормы, то есть там не существовало ограничения на прием еврейских детей. Дедушка выучился на врача. Он участвовал в русско-японской войне, долго был в Манчжурии… Бабушка к нему, естественно, ездила и, видимо, подзадержалась. По дороге от него, на станции Тайга, она родила маму. Потом опять села на поезд, проехала еще немного, и, доехав до Челябинска, решила, что хватит. Сошла с поезда, продала кольца, купила дом и осталась жить с мамой в Челябинске. Потом началась Первая мировая война. Дедушку перевели в Николаев, где была военно-морская база. Он погиб на этой войне. А бабушка осталась в Челябинске и работала зубным врачом в монастыре. Вот такая история семьи…

Учился я, прямо скажем, с пятого на десятое. Все мне было как-то неинтересно... Нет, поначалу я учился хорошо, а потом – шаляй-валяй, и так было до девятого класса. В девятом классе я понял, что родители жутко переживают. Отца как-то вызвали в школу, и я случайно увидел, как он шел туда, с каким лицом (отец мне ничего не сказал – все переваривал в себе). И тут во мне совесть, что ли, заговорила... Я пошел, взял все учебники, начиная с пятого класса, и быстренько, месяца за два их прочел. Обнаружил, что все, о чем говорилось так мудрено, на самом деле очень легко и просто. Это случилось где-то во второй четверти, а в третьей четверти я был уже круглый отличник, к великой радости всего класса.

Конечно! И в нашем классе отличников не любили, их, естественно, всегда колотили... Но тем, что я стал отличником, мы как бы «тем отличникам» доказали...

Да, именно так. Эта история вообще была каким-то переломным моментом. Я до этого времени не занимался никаким спортом, а тут пошел в какие-то секции, получил разряд по конькам, по лыжам. И окончил школу я даже с серебряной медалью. Золотую я уже не мог получить, потому что были старые грехи. Но и серебряная всей «камчатке» в классе доставила большое удовольствие.

Именно на гуманитарное образование. Учителя меня очень в этом поддерживали. Должен вам сказать, что я с детства был совершенно «заражен» газетой, журналистским делом, книгами. Работа отца мне нравилась больше всего. Я был счастлив, когда мог зайти за ним на работу. Он читал полосу, а я смотрел, как делается макет. Вся эта техника, это ремесло притягивали меня…

Да, и запах краски... Иногда отец проводил такие эксперименты: «Ну, ладно, все равно от тебя не отделаешься! Давай – вот на этой полосе есть две ошибки. Тебе даются три минуты». Привычным, натренированным взглядом ошибки быстро находятся. Все это мне очень-очень нравилось; я просто благоговел перед редакцией, перед отцом, его друзьями.

С университетом была такая история... Естественно, я хотел идти на журналистику, но отец был категорически против, поскольку знал, что это такое. Но мое желание было настолько сильно, что он не стал препятствовать. Я приехал в Москву и пошел на собеседование в МГУ на факультет журналистики. Человек, проводивший собеседование, сразу задал мне вопрос: «Расскажите основное содержание труда Иосифа Виссарионовича Сталина о языкознании». Я встал и ушел. Честно вам скажу, я не был никаким идейным диссидентом! Но просто такие вещи в моем сознании не укладывались, понимаете... Я понял, что мне здесь делать нечего.

Да, это действительно интересные вещи, и я их потом смотрел, уже в зрелом возрасте. Но тогда все это было окружено такой помпой, в таком было, что ли, контексте... Кроме этого, в памяти была еще история с моей теткой... Она работала в институте генетики, в Ленинграде, и когда его разгромили, Сталин тогда круто с генетиками разобрался, была вынуждена уехать в Красноярск, по пути останавливалась у нас... Какое-то понимание от всего этого у меня осталось...

Я просто ушел и все.

Нет, никакого собеседования вообще не было, я просто встал и ушел. И уехал обратно.

Я стал учиться в Челябинске в Политехническом институте. Тогда все вокруг были инженерами...

Можно так сказать... Кроме того, это был год, когда наше Министерство обороны спохватилось: в мире уже появились новые системы синхронизации орудий и прочие хитроумные вещи, а у нас ничего подобного еще не было. Срочно создали специальный факультет, всего из двух групп, туда я и пошел. Компания подобралась очень хорошая: собрали способных ребят, из Ленинграда и других центров приехали хорошие преподаватели. Они очень старались сделать из нас специалистов, эти пришлые преподаватели. Во всей этой истории с моим образованием отец занял очень мудрую позицию. Он сказал: «Давай так: получи какую-нибудь нормальную специальность, а потом делай, что хочешь». Надо сказать, кадры он подбирал своеобразно: например, очень неохотно брал на работу выпускников факультета журналистики.

Если брал, то только каких-то уж очень способных. Я всех этих людей узнал потом. А однажды отец (это было, кажется, на Магнитке) увел замначальника цеха. Отец сказал ему: «Вы очень хорошо рассказываете – попробуйте, напишите». Тот написал один раз, другой... И потом отец окончательно его переманил, и тот стал классным журналистом.

Да. Настоящий технарь из технарей, который никогда ни о какой журналистской работе думать не думал... Отец вообще старался брать профильных специалистов, – таких, которые бы не только могли писать, но еще знали бы дело, о котором пишут. Итак, я получал «нормальную специальность», не загадывая о будущем, и одновременно начал работать в институтской многотиражке. Именно работать, всерьез, у меня даже справка есть о зачислении на работу. Работал я с замечательным человеком, Сергеем Владимировичем Тулинским. И начал писать. Это были очерки, рассказы. Их печатали в газетах, журналах. Отец старался меня попридержать: подожди, говорил, не торопись, вот это у тебя еще плохо, это ты еще узнаешь...

И прозу, и стихи. Со стихами связана смешная история. Была одна девушка, она пела в кинотеатре... вы, может быть, помните, были в кинотеатрах такие артисты...

Так вот, была совершенно потрясающая девушка (да она и сейчас такая), была прекрасная мелодия, и срочно нужны были слова. Я написал для нее за одну ночь эти слова, а потом появился композитор и попросил написать еще, а потом я уже начал подрабатывать и получать за это деньги. Когда с деньгами было туго, наша компания жила за счет этих подработок. Я, может быть, первый, кто написал слова для песни про космонавта, вернее, это была песня жены космонавта. Но композитор сказал: да вы что, это научная фантастика. И не стал писать музыку. А немного погодя – Гагарин полетел.

Нет. Мне предлагали остаться в политехническом, но я был полон романтики, и всей нашей компанией мы решили, что надо ехать. Куда? Конечно же, в Сибирь. Было направление в Новосибирск, туда мы и уехали. Это было в 1959 году.

Там начинались первые стройки. Но мы-то поехали, естественно, в «почтовый ящик». Был такой период «почтовых ящиков»: интересные люди, интересная тематика. Все как-то очень хорошо ко мне относились, старались что-то передать, чему-то научить. Мой начальник таскал меня по стране, по разным заводам и все время что-то объяснял и чему-то учил. Это было замечательно. Мне повезло еще в том, что, когда возникала какая-нибудь совершенно нестандартная задача, ее давали именно нам. Для этого и держали наше подразделение и при нас целый цех. Если не было такой задачи, то было просто сплошное безделье. Потом появлялась такая задача, «спускалась» нам, и мы ее срочно решали. Это было очень здорово, и я был очень увлечен.

Особенно за каждую такую задачку. Все было замечательно, но, как ни удивительно, постепенно все начали сбегать в Академгородок, в Институт ядерной физики. Он в городке был самый «продвинутый». Сбежал и я, начал работать там у Г.И. Будкера [1]. Непосредственным начальником моим был А.А. Наумов [2]. Впоследствии он работал в Институте физики высоких энергий, в Протвино, был замом А.А. Логунова [3]. (А кроме того, лет через двадцать он стал моим тестем.) Мы делали ускоритель на встречных пучках.

Да, особенно поначалу. Трудно было включиться: там были другие задачи и очень высокий класс работы. Потом более или менее освоился.

Научными сотрудниками у нас были только теоретики. Мы занимались сооружением этой машины. Конечно, мы не строгали и не паяли – мы ее настраивали, испытывали... У Будкера возникала идея, а технического уровня, на котором эту идею можно было бы воплотить, никто толком себе не представлял. И каждый раз казалось – ну все, ничего не получится. И всегда находилось какое-то решение... Это было очень интересно, просто здорово. Но постепенно, по мере того как я включался в работу, я начал осознавать, что у меня не остается времени на то, чтобы делать что-то еще. По этому поводу у меня были жесткие разговоры с Наумовым. Я говорил ему: «Алексей Александрович, рабочий день начинается в девять, реально мы включаемся в двенадцать – час дня. Давайте, я буду приходить в одиннадцать-двенадцать, а с утра что-нибудь попишу, почитаю». На это он мне отвечал: «Понимаете, вы приходите в девять, поэтому мы включаемся в двенадцать. Если вы будете приходить в двенадцать, то включаться мы будем в три».

Моя траектория в жизни отчасти связана с альпинизмом. Спонтанности там немного, но решения надо принимать быстро. Я занимался альпинизмом и даже имел звание инструктора. Однажды случилось так, что у нас начальником спасательной службы стал выдающийся человек, который руководил крупнейшими стройками Советского Союза по академической линии – А.В. Блещунов [4] . Он прислал мне телеграмму, чтобы я находился в Новосибирске на вокзале на таком-то пути, во столько-то часов. Прихожу, а там стоит отцепленный вагон. Стучу в дверь, мне открывает солдат с винтовкой. Оказывается, это и есть нужный вагон. Тут же подходит еще какой-то молодой человек, которого я в первый раз вижу, а Блещунов на минутку выходит к нам в тамбур и говорит: «Значит так, ребята. У меня времени нет, у меня совещание идет. Вы дружите». И ушел. И действительно, оказалось, что мы с этим незнакомцем нашли друг друга. И Блещунов меня убедил, что надо переезжать в Академгородок. Убедил, надо значит надо. В общем, я начал работать в Институте ядерной физики. А потом стал рваться на части. В конце концов понял, что надо из Института ядерной физики уходить. Это было очень тяжело, и все мне говорили, что я большой дурак, если бросаю такое дело…

И тут, это было в 1968 году, появился Шубкин…

Кое-что знал, читал, интересовался, но ни одного живого социолога не видел... Познакомившись с Владимиром Николаевичем [5] , я загорелся. Он очень здорово рассказывал о том, что делает. Я понял – не в обиду физикам будь сказано, – что частица – это, конечно, здорово, но это неживая природа. А здесь – люди, человеческие судьбы, соотношение между тем, что человек задумывает и тем, что получает в жизни... Мало что есть более интересное на свете.

Опять же случайно. В Академгородке все время собирались какие-то компании, на одном из этих сборищ мы и встретились. К тому времени, когда я встретился с Шубкиным, я уже вовсю флиртовал с газетами, печатался в «Литературке», ездил от ЛГ в качестве корреспондента, работал в многотиражке Академгородка. В общем, гуманитарный «разврат» уже начался.

Эта дискуссия была придумана как раз для физиков, которые интересовались лирикой. Дискуссию затеял Игорь Андреевич Полетаев [6] вместе с Ильей Эренбургом. Я был знаком с Полетаевым. Думаю, что он не преувеличивал, когда говорил, что все произошло случайно: просто под настроение он написал письмо в газету, которое было подхвачено комсомольской печатью. Это было вполне в духе времени, и та дискуссия пришлась очень кстати. Конечно, сейчас она кажется наивной. Тогда и «Литературка» все время затевала разные дискуссии. И я, признаться, причастен… Как-то я водил группу новосибирцев на зимнее восхождение на Тянь-Шань. Группа была маленькая – четыре или пять человек. Мы работали, а потом устроили себе день отдыха: спустились покататься на лыжах в Чимбулак. Это курорт с горнолыжной трассой, под катком Медео, недалеко от Алма-Аты. Место замечательное, просто сказка: реликтовый лес, горы... День был воскресный, солнечный, и народу на трассе было очень много. И вдруг этот заповедный лес загорелся. Это было ужасно. Самый настоящий пожар… Мы, новосибирцы, тут же ринулись тушить лес. Потом, спустя какое-то время, приехали пожарники. Мы к тому времени были все черные. Когда мы стали приходить в себя, то обратили внимание, что никто, кроме нас, не отреагировал на пожар. Все просто продолжали кататься. Я написал об этом очерк для газеты – уверяю вас, без всякого морализаторства, я никого не клеймил, просто пытался понять, почему люди так себя вели. Я действительно был озадачен. Когда мы вернулись на трассу, все отнеслись к нам с сочувствием, спрашивали, что это с нами случилось, отчего мы такие черные, да зачем нам это было надо. В «Литературке» по этому поводу разгорелась большая дискуссия, которая длилась около полугода. В ней участвовали публицисты, психологи. Пытались понять, объяснить этот случай.

Да, Блещунов продолжал принимать участие в моей судьбе и дал мне очень много. Однажды он позвонил мне в Новосибирск из Москвы и предложил срочно приехать. Конечно, я тут же вылетел. А он, должен вам сказать, дружил, что называется, с кем не надо, например, с родственниками Цветаевой, а это тогда не поощрялось, собирал материалы о ней и многое другое подобное делал, чего фигуре его ранга не положено было в те времена, ну и получал за это соответствующие замечания. В конце концов ему сказали: выбирайте, или-или. И вот я прилетаю, прихожу в его квартиру – номер в гостинице «Москва». Он меня усаживает рядом, вырывает листок из тетрадки и пишет заявление: «Прошу освободить меня от должности…». Через десять минут он поехал отвозить заявление, а я – был свободен, мог улетать обратно. Вот такой он дал мне воспитательный урок. Он стал после этого рядовым инженером, жил с матерью в коммуналке. Но еще много замечательного сделал. Создал первый негосударственный музей. Молодежь его боготворила.

Как дальше складывалась ваша литературная судьба?

«Литературка» развивалась, выросла до двухтетрадочной газеты (вначале она выходила в одну тетрадку). Туда пришел Александр Иванович Смирнов-Черкезов, человек крутой, он и делал самую интересную тетрадку, где печатались материалы, что называется, общественного звучания. Произошла «революция», полный переворот, в редакцию пришли новые люди. Отношения у нас со Смирновым-Черкезовым поначалу не сложились, потому что я был человек из старой «Литературки». А потом он прочел – как рецензент – рукопись моего романа, написал замечательную рецензию, в том духе, что вот приятно удивлен и переменил свое мнение обо мне, в общем, мы с ним крепко подружились.

Роман называется «…Следовательно, существую». Он с большим трудом вышел в середине 70-х, в Москве, в «Советском писателе», а сначала был опубликован в журнале «Сибирские огни». Были прекрасные внутренние рецензии, в частности, А. Бека [7] , но роман не печатали. А за границей он уже должен был выйти. Тогда мой замечательный редактор, Ольга Маркова, пошла к начальству и сказала: «Вы что, хотите, чтобы еще одна история произошла, как с “Доктором Живаго”?». И получилось: меня включили в план изданий.

Нет, это произошло еще в 64-м году. Меня как-то быстро приняли в Союз, хотя история была непростая: с одной стороны, многие клеймили меня как прозападного писателя, но нашлись и достаточно авторитетные люди, которые меня