Игорь Кон: «...ПОПЫТКИ ИЗМЕНИТЬ ЭТУ СИСТЕМУ Я ПРЕДПРИНИМАЛ НЕ РАЗ»

Предлагаем запись одной из серии бесед с Игорем Коном, записанных между 1990-м и 1996 годом. Интервью состоялось в Лас-Вегасе во время визита Игоря Семеновича в Университет Невады. Оно проведено в рамках исследования Д. Шалина 1989–1996 гг. об интеллигенции и перестройке. Эта тема отчасти была навеяна статьей Владимира Солоухина «Пора объясниться», где он оправдывал свое выступление против Бориса Пастернака на съезде писателей тяжелыми временами и давлением властей. Проект включал ряд интервью с советскими учеными – теми, кто сложился в период хрущевской «оттепели», пережил эпоху Брежнева и принимал участие в реформах перестройки. К настоящему времени на сайте «Международная биографическая инициатива» опубликованы записи бесед с Г. Старовойтовой, Ю. Левадой, В. Голофастом, А. Алексеевым, Г. Саганенко, Л. Кесельманом, О. Божковым, В. Шейнисом, А. Назимовой, А. Левинсоном, Б. Дубиным, и В. Селюниным (перечень имен дается в соответствии с порядком появления интервью на нашем сайте). Там же можно найти биографические материалы, собранные в рамках других проектов.

В тех случаях, когда это было  возможно, расшифровка звукозаписи передавалась респонденту для последующей правки. Длительные паузы, смысловые разрывы и перебивы обозначены многоточием. Расчленение речевого потока на отдельные предложения делалось, прежде всего, с целью облегчить чтение текста. То же касается и расстановки знаков препинания. В тех случаях, когда голоса респондента и интервьюера накладывались, речевые ряды были разведены. Некоторые междометия и повторяющиеся слова типа «вот», «там», «значит» опущены. В квадратных скобках содержатся пояснения редакторов. Вопросы ведущего в некоторых случаях слегка сокращены.

Хочу поблагодарить Наталию Мазлумянову за советы по редактированию текста интервью.

Дмитрий Шалин,
Лас-Вегас, июль 2007 г.

Часть 1.

Шалин: Итак, сегодня 19 апреля 1996 года. Я разговариваю с Игорем Семеновичем Коном. Меня интересуют несколько тем, одна из которых касается выбора советской интеллигенции в постхрущевские времена между официальной линией и либеральным направлением, представленным «Новым миром». Трудно было сделать этот выбор, был он сознательным, или все случилось само собой?

Кон: Нет, это был сознательный выбор. Дело в том, что «Новый мир» был единственным живым журналом в стране. Мне было интересно читать там другие статьи, хотелось, чтобы там читались и мои, хотелось написать что-то свое. И тогда я сознательно сделал выбор, зная, что это будет мешать карьере, но зато даст возможность самореализации.

Шалин: То есть можно сказать, Игорь, что вы тогда уже были шестидесятником.

Кон: Термина тогда еще не было. То, что официальная идеология дохлая, было достаточно ясно многим людям. Шли поиски, возникали вопросы, и «Новый мир» был едва ли не единственным местом, где можно было эти вопросы обсуждать.

Шалин: И в какой-то момент вы просто послали свою статью в журнал, без всяких рекомендаций...

Кон: С этой статьей была долгая история. Меня интересовал еврейский вопрос.

Шалин: Это была «Психология предрассудка»?

Кон: Да, 66-й год, девятый номер. Это была долгая работа. У меня существенно менялись взгляды. До этого была записка, которую я написал в 56-м году, когда должен был быть не состоявшийся идеологический пленум по десталинизации. После XX съезда готовился идеологический пленум, который проводил Шепилов. Меня туда пригласили. Я был мальчишкой, но ко мне хорошо относился Константинов, завотделом пропаганды.

Шалин: Вы уже были членом партии.

Кон: Дело не в этом. Я уже был известным философом. У меня была статья о науке как форме общественного сознания.

Шалин: Статья, одобренная Сталиным?

Кон: Об этом мы еще не знали, но статья получила апробацию. И меня туда как подававшего надежды философа пригласили. Я не был тогда в комиссии по национальным отношениям. Была и такая комиссия. Я был в других комиссиях. Но я тогда написал заметку по еврейскому вопросу и послал ее Константинову. Там ничего особенного не было, но были рассуждения, почему надо этот вопрос закрывать, почему антисемитизм нехорош. Я уже не помню. Наивный текст. Из этого, естественно, никакого толка не вышло. Из-за бумаг, которые передавались непосредственно высокому начальству, не было неприятностей, но они не получали хода. Кстати, у меня дома лежит... кто-то из моих знакомых нашел в архиве и мне подарил копию моего письма Суслову с резолюцией Суслова, двух секретарей ЦК, заведующих отделами и так далее. Очень занятно.

Шалин: В каком году это было?

Кон: Я не помню точно. Это где-то начало 50-х. Из-за этого материала у меня потом косвенно были неприятности с Главлитом. Но документ очень интересный. Я написал Суслову письмо, где доказывал необходимость изменения правил работы Главлита. Писал о том, что на спецхране лежат вещи, которые на самом деле не являются антисоветскими, а научными, которые засекречены без всякой связи с содержанием, что усложняет работу, и так далее.

Шалин: Это еще при жизни Сталина?

Кон: Нет, это те же 50-е, может быть, даже начало 60-х. Я не помню. Это было очень дaвно. Я даже забыл совсем об этом, но кто-то нашел в московском архиве, и подарили мне на память копии.

Шалин: Была на нем резолюция?

Кон: Да, несколько резолюций, первая резолюция Суслова. Я послал письмо Суслову, и Константинов говорил с помощниками – да, это было после 56-го года – и он поддержал. То есть он не брал на себя, естественно, никакой ответственности, но письмо не было спущено вниз, а было доложено Суслову. Тот написал резолюцию: «Разобраться». Потом работники Главлита неделю не спали и днем и ночью листали упомянутые мной книжки и находили там антисоветские цитаты, что вовсе не отрицалось в моем письме. Я просто говорил, что, если в книжке на 600 страниц где-то на 500-й странице написано, что в Советском Союзе только одна партия, поэтому тут нет демократии, то закрывать эту книжку не надо. Человек, прочитавший эту книжку на французском языке, уже имеет свое мнение о том, что такое демократия, партийность и так далее. Ну, они написали, что нехороший профессор защищает антисоветские вещи. Мое письмо осталось без последствий, но долго еще где-то в аппарате крутилось. Я знал, мне потом позвонили. Были какие-то послабления, список расширили, но система осталась прежней... Занятно читать много лет спустя такой документ. Так что попытки изменить эту систему я предпринимал не раз.

Шалин: Когда повеяло новыми ветрами после смерти Сталина – сразу же или нет?

Кон: Совершенно четко – только в 56-м году. В начале Сталин даже не назывался. Читались лекции, были статьи о неправильности культа личности. При этом культ личности означал прославление киевских князей. А Сталин не назывался. Были намеки, но каждый понимал их в меру своей испорченности... Все раскручивалось постепенно. Не помню хронологии, но все это шло крайне непоследовательно. Сначала что-то говорилось, но как только это кто-то подхватывал, его тут же били по голове, потому что нельзя идти дальше, чем было положено.

Шалин: А в 56-м был явный перелом.

Кон: В 56-м был перелом, но... Это вообще большая тема, мне просто все не вспомнить сейчас. Тут надо специально вспоминать тот не состоявшийся пленум. Я был тогда очень наивным, конечно. Меня впервые позвали на такой форум, и я видел, как это все происходило. Я тогда, по существу, был безработным. То есть первый раз я был безработным восемь месяцев в 52-м и 53-м годах, до смерти Сталина, когда мне не давали в Ленинграде работу по причине неарийского происхождения и беспартийности.

Шалин: Хотя по паспорту вы были русским.

Кон: Да, русским. Тем не менее, это был единственный вопрос, где не было формального подхода. Иногда страдали не евреи, а люди немецкого происхождения. Звучание такое же, а поскольку справки наводить утомительно, то проще было....

Шалин: Значит, планировался этот пленум.

Кон: Да. Готовился идеологический пленум после XX съезда. После речи на съезде не было комментариев.

Шалин: Кстати, вы сразу же узнали о речи Хрущева?

Кон: Эту речь зачитывали у нас на собрании.

Шалин: Она была известна всем партийцам.

Кон: Не только партийцам, но и комсомольцам. Это было очень страшно, потому что не было никакой психологической подготовки. Я в это время работал в химико-фармацевтическом институте на кафедре марксизма. Собрали коллектив, пришел представитель райкома и зачитывал доклад Хрущева на съезде. Никаких вопросов задавать было нельзя. Не потому, что это было запрещено, а потому, что это было бесполезно. Человек, который читал, знал ровно столько, сколько там написано. Это было страшно, с людьми делалась истерика, кому-то казалось, что это клевета на Сталина. В Ленинграде все происходило гораздо более спокойно, потому что Ленинград был город пострадавший – дело Кирова, и многое другое. Любые реплики и высказывания были очень опасны. В Ленинграде во главе парторганизации стоял страшный человек Флор Романович Козлов, стопроцентный сталинист. Обком был так же растерян. Где-то люди взяли инициативу в свои руки и стали снимать портреты, но на это указания не было. А кто-то не снимал, потому что не хотел или боялся. Где-то были вещи, выглядевшие непристойно. В большом зале консерватории стояла скульптура «Ленин и Сталин на скамейке в Горках», которая по всюду тиражировалась, и без указаний сверху люди пришли и при публике ее разбивали... Это сразу после хрущевского доклада, реакция на хрущевский доклад. Не было никаких комментариев, а потом быстро пошли шаги назад.

Кстати, первым человеком, который пытался что-то объяснить, – я видел своими глазами, как она горько плакала, – была Анна Михайловна Панкратова. Она была академиком, членом ЦК, автором учебника по истории, честным человеком, по-видимому, не очень далеким. У нее репрессировали мужа, она все приняла, была вполне ортодоксальна, получила все чины и так далее. В это время она была членом ЦК, приехала в Ленинград читать лекцию не о сталинизме, который еще долго не считался порочным, а о вреде культа и все такое. Я был с ней знаком, поскольку печатался в «Вопросах истории». Меня позвали на ее лекцию, а потом я был у нее в гостинице. Мне было ее очень жалко. Уже на лекции аудитория была настроена враждебно. Сказать она мало что могла. Она мало что понимала. К тому же она не понимала некоторых нюансов речи. Я хорошо помню хохот, и совсем не дружественный, когда она сказала: «Я старый человек, поэтому у меня больше опыта, и мне много раз приходилось перестраиваться». Громовой хохот. Она получила несколько сот вопросов. Вопросы злые. Что делать? Потом я ее видел в гостинице, мне нужно было что-то передать с ее помощником в «Вопросы истории», где у меня шла какая-то статья. Я видел, как она вернулась из Дома учителя, как она рыдала. Оттуда она вернулась в совершенно невменяемом состоянии. Ей там учителя, которых тоже можно было понять, устроили бог знает что. Учителя ей кричали: «Вас Сталин сделал академиком, а вы теперь говорите, что все было неверно. Кто фальсифицировал эту историю – вы ее фальсифицировали. Вам-то что, на все наши вопросы вы отвечаете: “Я не знаю, надо подумать”, а нам завтра идти в классы – что мы скажем детям?» То есть на Панкратову, которая взяла на себя эту неблагодарную миссию, видимо, не совсем понимая, что она делает, вылилось... Партийное руководство с народом не встречалось – ни секретари обкомов, ни более высокие люди. Все это было страшно трудно, каждый понимал, что происходит, в меру своей испорченности, но при этом с самого начала было ясно, что если человек заходит чуточку дальше, то сильно рискует. Его тут же одергивали. Доклад не был опубликован, ссылаться на него было бесполезно.

При советской власти всегда было гораздо надежнее и спокойнее занимать охранительные позиции. Здесь не было риска. И вот, чтобы во всем этом как-то разобраться, Шепилов, секретарь ЦК, готовил идеологический пленум. Это, кажется, был первый и единственный за всю историю партии пленум – недаром он не состоялся – который не должен был быть охранительным. Его хотели сделать либеральным. Меня туда вызвали...

Шалин: Это 56-й год?

Кон: Да, 56-й. Константинов в то время был завотделом пропаганды. Меня туда вызвали, что была неслыханная честь. Я никогда не бывал в ЦК, даже в обкоме не бывал. Работал в химико-фармацевтическом институте.

Шалин: Вы чувствовали себя польщенным?

Кон: Да, конечно. Это была очень большая честь. Опыт этот был чрезвычайно важным. Хорошо, что я могу тебе это сейчас рассказать, потому что я никогда записей не делал, а это очень интересно на самом деле... Это было вскоре после съезда. Я приехал с чемоданчиком прямо с поезда в ЦК, получил номер в гостинице. Причем даже трехрублевый номер был не дешевым, у меня тогда было только полставки.

Шалин: Разве вам не оплатили?

Кон: Не все оплачивали. Меньше, чем три рубля, – 2.60, по-моему. Я не помню. Неважно. Не в этом дело. Потом заседание в зале оргбюро, по-моему, он так назывался. Большой зал, где собрали человек 200. В основном это были почтенные люди, работники идеологических учреждений. Людей моего возраста и уровня непонимания там не было. Я, по-моему, был там единственный такой. Шепилов произвел на меня очень сильное впечатление... Это был большой, красивый мужчина. Он держал речь часа полтора, без каких-либо бумажек. Вся речь была антисталинистской. Вся речь была о том, что нам надо разобраться в наслоениях, искажениях...

Шалин: Это еще не сам пленум.

Кон: Нет, это была подготовительная работа. Келейно приглашали каких-то людей из представителей интеллигенции... ну, кого считали нужным. Это не демократическая процедура. Приглашали людей подготовить материалы. Он произнес прекрасную речь, не охранительную, излагал, как он что-то понимает, а закончил ее... Да, он сказал, что пригласили мы вас как лучших представителей нашей партийной и научной интеллигенции. Мы хотим услышать ваше искреннее мнение, что вы об этом думаете, потому что нам надо разбираться, а у нас нет четкой позиции. Он говорил полтора часа, по-моему, очень умно и содержательно, и закончил словами: «На то, что я сейчас говорил, вы, пожалуйста, не обращайте никакого внимания. Это вовсе не директива, а то, что мне приходит в голову. Вам может прийти в голову другое. К вам одна просьба: нам нужно ваше искреннее мнение, потому что это сложные вещи, нам всем тут нужно разбираться». На этом он закончил. После этого люди были разбиты на несколько комиссий. Я оказался в двух комиссиях. Одна комиссия была по пропаганде на зарубеж, ее возглавлял Юрий Павлович Францев. Тогда еще он, может быть, и не был академиком, а был член-корром. Я не помню. Он был зам главного редактора «Правды» в это время. Вторая комиссия по философии, которую возглавлял Федосеев. Он был в то время директором Института философии. Я впервые с ним тогда познакомился. До этого, когда он работал в ЦК, я его не видел и только читал какие-то его статьи.

Работа в комиссиях была для меня чрезвычайно полезным, ни на что не похожим жизненным опытом. Помимо Федосеева в комиссии по философии был Каммари, главный редактор «Вопросов философии». Марк Моисеевич Розенталь, заместитель главного редактора «Вопросов философии». Кстати, очень порядочный человек. Когда началась настоящая философия, его работы казались догматическими, но человека надо оценивать не только по его работам. Я всегда уважал Розенталя не за то, что он сам писал, а за то, что он поддерживал Ильенкова и подобных людей. Причем он поддерживал людей, которые писали вещи, заведомо отличные от его работ. Понимаешь, поддерживать своих учеников, которые популяризируют то, что ты пишешь, это не велика премудрость. А вот давать выход людям, которые заведомо [отличаются от тебя – совсем другое дело]... Он старый партийный кадр и все такое, но тем не менее. Затем Иван Васильевич Кузнецов, специалист по философии естествознания. Я и Махов Андрей Сергеевич, инструктор ЦК из отдела науки, ничего особенного. В этой комиссии мы с ним оказались на левом фланге по большинству вопросов. Потом он проявил себя самым чудовищным образом, работая в Госкомпечати или как тогда называлось это учреждение. Он оказался очень реакционным человеком. А тут, значит, на этой волне... В комиссии по пропаганде на зарубеж – там Францев, который очень уважал Розенталя, также члена этой комиссии. Там был Леонтьев, редактор «Нового времени». Не помню, кто-то еще.

Я впервые был в ЦК, и меня поразил, во-первых, уровень откровенности разговора и, во-вторых, уровень безнадежности всего этого дела. Понимаешь, когда я начинал, были там разговоры, о которых я сейчас расскажу. Я тогда был мальчишкой, казался себе умным, думал, что я высказываю ценные идеи, и я-то их понимаю, а они, старые люди, этих идей не понимают. И тут я увидел, что они все это понимают лучше меня и раньше меня, и что ходу этому они никогда не дадут. Позже я вспоминал слова Монтеня о том, что самая большая наивность думать, что можно перепрыгнуть через пропасть в два прыжка. А когда прошло некоторое время, совсем недолгое, я понял, что эти люди вовсе не глупые и не безграмотные. Они все понимают, но они циничные. А еще через какое-то время я понял, что в придачу они еще совершенно правы. Мое поведение – это чистое мальчишество. Пример тому – комиссия по международным делам Францева. У Францева лично плохие отношения с Шепиловым, последний его не любил. Запросили корреспондентов «Правды», те прислали шифровки, из которых следовало, что наша пропаганда за рубежом просто не существует, потому что ее никто, кроме уже верующих коммунистов, ни читать, ни слушать не в состоянии. Одна причина техническая – плохая трансляционная сеть. Другая, более серьезная, – никакие буржуазные органы печати не в состоянии напечатать ни один наш документ, и не потому, что он им не нравится, а потому, что он слишком длинный. Естественно, я говорю, все это надо передать [наверх]. Францев говорит: «Нет. О технической стороне дела напишем, а об этом не напишем». Почему, я спрашиваю, ведь он же просил?

Шалин: Он это Шепилов?

Кон: Шепилов. «Потому что он взбесится. От него это не зависит. Документы составляются так, как у нас принято, и сказать, что наш стиль документов неправильный, невозможно. Это выходит за пределы компетенции Шепилова. Поэтому вне зависимости от того, какие слова он говорит, этого мы писать не будем». Но самое впечатляющее было в комиссии по философии. Во-первых, меня поразил стиль работы. Федосеев тут же распорядился... Наша задача была убрать наслоения, то нехорошее, что внес Сталин, но оставить все, связанное с Лениным, чистый ленинизм. Как это сделать? Было дано задание Институту философии, посадили там людей, чтобы они по указателям нашли слова «базис», «надстройка» и так далее. Все, что мы рекомендовали, было реализовано, но меня поразило то, что посадили людей читать Ленина по указателю для того, объяснил Федосеев, чтобы выяснить: «А вдруг мы думаем, что Сталин, а это есть и у Ленина». Мне казалось, что уровень синклита был достаточно высоким, чтобы обойтись без просмотра указателей, тем паче что Каммари обладал феноменальной догматической памятью и великолепно знал тексты. Но тем не менее, дело хозяйское. Кульминацией для меня было....

(Конец первой стороны пленки.)

Кон: Бумажка, которую я написал, была, естественно, более радикальной, чем то, что делали другие. В ней я записал, в частности...

Шалин: Каждый писал по отдельности?

Кон: Каждый по отдельности делал предложения, потом это обсуждалось, сводилось [вместе]. Вполне по-деловому. Естественно, главным тут был Федосеев, а вовсе не инструктор ЦК.

Шалин: Константинова там не было.

Кон: Нет. Константинов в то время был выше. Он был завотделом пропаганды. В конечном счете все шло туда, ему докладывали. Я не знаю, как там было. Пленум не состоялся. Все последующие идеологические пленумы были охранительными. А я написал, в частности, что надо покончить с ситуацией, когда все статьи обязательно начинаются и кончаются очередными историческими пленумами, что философы должны заниматься философией, партийные решения должны основываться на философии, а не философия на партийных решениях. Что-то в этом духе...

Шалин: Формулировка довольно сильная.

Кон: Я не ручаюсь, что формулировка именно такая. Она могла быть мягче, но смысл был в этом. Идея была та, что надо заниматься теорией, а не подгонкой теории под текущую политику. Возражений принципиальных не было, но все прекрасно понимали, что я мальчишка. Я там был чужеродным телом. Ну, прислал меня Константинов...

Шалин: Какое к вам было отношение со стороны других участников?

Кон: Федосеев меня не любил. С того раза или не с того, я не знаю. Может, он меня не любил просто потому, что у них были плохие отношения с Константиновым, и если меня любил Константинов, то меня не должен был любить Федосеев. Внешне это никак не выражалось. А с Камари, Розенталем у меня были прекрасные взаимоотношения. Кузнецова я впервые видел... Тебе станет ясно из того, что я сейчас расскажу. Ну, если бы я с тобой сидел в каких-то комиссиях, то, учитывая возрастные различия, я бы так же смотрел на тебя. Здесь была такая лакмусовая бумажка. Федосеев сказал тогда: «Ну, записать-то мы это запишем, возражений нет, но и сейчас “Вопросы философии” не станут печатать статью, в которой не будет в качестве исходного положения ссылок на очередной пленум». Все засмеялись и дружно сказали: «Нет, не напечатают». Я совершенно искренне всплеснул руками: «Как, почему? Ведь все зависит от нас. Федор Трофимович нас призывал. Кто здесь сидит – директор Института философии, главный редактор журнала, его заместитель. От кого еще зависит?» И здесь последо