Л. Н. КОГАН: «НЕПОВТОРИМАЯ РОМАНТИКА СОЦИОЛОГИИ»

(Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах / Отв. ред. и авт. предисл. Г.С. Батыгин; Ред.-сост. С.Ф. Ярмолюк. - СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999.)

Вероятно, самое трудное для меня – написать свою биографию. Она совершенно не типична для нашего бурного, динамичного века. Я всю жизнь прожил в Екатеринбурге, где родился в 1923 году в семье врачей. С 1929 года живу в той квартире, где пишу эти строки. Даже номер моего телефона не менялся с довоенного времени. С 1940 года связал свою жизнь с Уральским университетом, где прошел весь путь от студента до профессора, не перепрыгнув ни через одну ступеньку. Даже работая в Академии наук с 1966 по 1977 годы, я оставался на полставки профессором университета. Женился в 1946 году, дожили до золотой свадьбы. С социологией я связал большую часть жизни, если говорить точно, 44 года. Не надо сомневаться в этой цифре. Один студент на экзамене сказал мне: "Маркс стал марксистом, когда марксизма еще не было". Упаси боже, не думаю ни о какой параллели; просто так случилось и со мной.

У истоков

Было это в последние дни августа 1949 года. Вернувшись из отпуска, я узнал, что меня срочно вызывают к ректору. В его кабинете сидел полный человек в очках, показавшийся мне пожилым, хотя ему шел всего сорок первый год. Так я познакомился с новым заведующим кафедрой философии Уральского университета Михаилом Трифоновичем Иовчуком. Я веду свои воспоминания о начале уральской социологии именно с приезда Иовчука, ибо это событие имело решающее значение для рождения екатеринбургской социологической школы. Вероятно, слово "школа" звучит слишком громко. Скорее, речь может идти о региональной социологии, отличающейся не столько единством концепций, сколько тематикой исследований. На Урале традиционно разрабатывались проблемы социальной структуры, социологии культуры, молодежи, образования, семьи. Много внимания в свое время уделялось исследованию предприятия, в частности, планированию его социального развития. В современный период можно, пожалуй, добавить теоретическую социологию и социологию политики. Все эти направления сложились не сразу, а в результате долгих поисков своей "ниши" в российской социологии.

Еще меньше оснований говорить об "уральской социологической школе". Вслед за Екатеринбургом на Урале появилось еще два крупных социологических центра – в Уфе (Н.А. Аитов) и в Перми (З.И. Файнбург). После смерти Файнбурга и отъезда в Казахстан Аитова оба эти центра (особенно в Перми) существенно сдали завоеванные ранее позиции.

Подробнее остановлюсь на самом раннем этапе становления социологии в Екатеринбурге – 50-х годах. Меньше всего я предполагал, что когда-либо в жизни сяду за воспоминания. И если все-таки решился на это, то только потому, что возрождение российской социологии обычно относят к 60-м годам (к “хрущевской оттепели”). Что же касается 50-х годов, начало которых приходится еще на сталинскую эпоху, то молчаливо предполагается, что никакой социологии в то время существовать не могло. Между тем первые, весьма несовершенные с современной точки зрения попытки ее возрождения все-таки предпринимались, и мой долг – рассказать о них. Хочется также более всесторонне и объективно воссоздать образ безусловно неординарного, хотя и противоречивого человека, много сделавшего для нашей социологии, М.Т. Иовчука. Я знал его долгие годы – с 49-го и вплоть до его кончины в 1990 году. Он не только стал инициатором первых социологических исследований в Екатеринбурге (тогда Свердловске), но и впоследствии, будучи главным редактором журнала "Философские науки", добился того, что журнал систематически публиковал результаты социологических исследований, чем резко отличался от "Вопросов философии". Став в 70-м году ректором АОН при ЦК партии, Иовчук создал в ней мощный социологический центр и кафедру социологии.

Писать о Михаиле Трифоновиче очень трудно. Не только потому, что я люблю этого человека, считаю его своим единственным учителем и боюсь быть субъективным, но и потому, что в нем концентрированно отразились все противоречия тоталитарной эпохи. Он был и ее активным деятелем, и ее жертвой. Разумеется, речь идет не о краткой четырехлетней ссылке в Свердловск, достаточно почетной, а о непрерывном самоподавлении. Он был совершенно искренне убежден в мудрости и прозорливости "линии ЦК", не позволяя себе никаких сомнений. "Внутренний редактор" глушил в нем многие творческие порывы. Он всегда имел в виду "дух последних указаний" и неукоснительно следовал им. Его работы постоянно оказывались неизмеримо ниже его способностей и творческих возможностей. Он это знал. О нем нельзя судить однозначно негативно. В какой-то мере он был трагической фигурой. У Иовчука постоянно не совпадали "хотелось бы" и "надо" – последнее всегда брало верх. Он никогда не высказывался о своих колебаниях вслух, но, работая с ним над совместной книгой и десятком статей, я постоянно чувствовал это. Лишь в конце жизни, уйдя со всех высоких постов, он позволял себе критические замечания в адрес руководящих органов.

Это был талантливый организатор, человек поистине феноменального трудолюбия. Он увлекался работой и выполнял ее с наслаждением. Он создал кафедры философии не только в Уральском университете, но и в Уральском филиале (ныне – отделении) Академии наук страны. Вместе с Г.А. Курсановым организовал первые на Урале методологические философские семинары, в которых участвовали крупнейшие ученые. Интересно, что академики С.В. Вонсовский, С.С. Шварц, В.Д. Садовский сохранили хорошую память об Иовчуке как руководителе этих семинаров. По его инициативе кафедра филиала провела цикл публичных лекций ученых по философии естествознания для интеллигенции города. В областной газете "Уральский рабочий" по его инициативе и под его редакцией было опубликовано 15 лекций по философии (каждая размером в целую полосу). Редактором он был очень придирчивым. Сначала до неузнаваемости правил рукопись, а потом такой же операции подвергал верстку. Машинистки плакали, с величайшим трудом разбирая по буквам его крайне замысловатый почерк. Х.Н. Момджян как заметил: "Если Иовчук начнет редактировать Библию, то получится Коран".

Многих отталкивала от Иовчука его вспыльчивость. "Заводился" он очень быстро и порой по самому ничтожному поводу. Зато "отходил" тоже быстро, был способен извиниться за напрасно нанесенную обиду и сам переживал свои срывы. Злопамятным не был.

Он необыкновенно чутко чувствовал конъюнктуру, ее малейшие изменения. Помню, когда через несколько дней после смерти Сталина (на домах еще висели траурные флаги) один из аспирантов предложил написать в кафедральный сборник статью "Роль личной инициативы Сталина в развитии советского общества", Иовчук загадочно улыбнулся и сказал: "Не торопитесь..." . Однако когда конъюнктура приходила в конфликт с элементарной порядочностью, последняя брала верх. Я испытал это на себе.

В 1952 году, в период разгула насаждаемого сверху антисемитизма "директивные органы" категорически требовали от ректората университета изгнать меня и доцента В.М. Готлобера (ныне профессора Кубанского университета) – последних двух евреев, оставшихся на кафедрах общественных наук. Опальный, ссыльный Иовчук имел мужество заявить, что в этом случае он немедленно слагает с себя руководство кафедрой. Об этом мне уже в наши дни рассказали сами работники отдела науки обкома КПСС. Иовчук же никогда о своей роли в решении моей судьбы не упоминал.

Михаил Трифонович презирал бездельников и хапуг. Он много работал сам и требовал того же от других. Когда он приехал в Екатеринбург, кафедра университета состояла из трех человек, мне было всего 26 лет и я только что (в июне) защитил кандидатскую диссертацию в Институте философии. Два других преподавателя над диссертациями не работали. В городе было три философа с учеными степенями – С. Силкин, С. Голенев и престарелый А. Кошурников. Потеряв монополию, Силкин и Голенев люто возненавидели Иовчука, писали "наверх" заявление за заявлением, называли его "скрытым евреем" и испортили немало крови Иовчуку, не говоря уже об авторе этих строк.

Годы работы в ЦК КПСС не прошли для Иовчука бесследно. В первое время и в Екатеринбурге он трудился по ночам, спал утром, на кафедру приходил в полдень. Помню, какое смятение вызвало у аспирантов время первой консультации у научного руководителя. Первый из шести аспирантов должен был явиться к нему домой в 22 часа, а последний – в 3.30 ночи. Большого труда стоило убедить его, что такие часы консультаций, мягко говоря, неприемлемы для учебного заведения, зато звонить членам кафедры он мог и в час и в два ночи. Просыпаешься, берешь трубку и слышишь удивленный голос: "Неужели вы уже спите?"

Иовчук прекрасно выступал на заседаниях кафедры, собраниях, ученом совете. Лекционную работу он не любил. Публичные лекции обычно писал и произносил по тексту. На лекциях по истории философии для студентов он часто клал перед собой макет первого или второго томов шеститомной "Истории философии", которую он редактировал, и читал вслух, изредка отвлекаясь от текста. Семинарские занятия нравились ему больше. Он всегда внимательно читал до семинара студенческие рефераты и глубоко анализировал их на занятии.

В общении с коллегами Михаил Трифонович был прост и приветлив. Охотно участвовал во всех кафедральных вечеринках, любил выпить, но никогда не напивался. Он считал себя обязанным быть в курсе новинок современной науки и искусства. Выписывал огромное количество научных и литературно-художественных журналов и ежедневно уделял время чтению.

Я мог бы еще много говорить об Иовчуке. В каждом из нас отразилась пережитая эпоха, от ее влияния, как теперь мы видим, не свободен никто, даже "диссидент" Александр Зиновьев, любивший рисовать Иовчука в стенгазете Института философии в виде мыльного пузыря или воздушного шара. В Иовчуке это влияние проявилось особенно сильно и рельефно.

Сразу же после приезда, посоветовавшись в нами, Иовчук отобрал только что закончивших университет пять бывших фронтовиков очного и заочного отделений историко-филологического факультета. Отбор оказался безошибочным: трое из них (Г.В. Мокроносов, В.Г. Нестеров, И.М. Сушков) стали впоследствии докторами наук, заведовали кафедрами в Екатеринбурге и Ростове-на-Дону. Для работы на кафедре были приглашены молодые ученые, окончившие аспирантуру Московского и Белорусского университетов. По совместительству у нас работали заведующие кафедрами других вузов города – Г.А. Курсанов и М.Н. Руткевич, а затем и сосланный в Екатеринбург по "делу" Г.Ф. Александрова член-корреспондент АН СССР В.С. Кружков, которого связывала с Иовчуком долгая личная дружба. Словом, к началу 1952 года кафедра имела такой состав, которому могли бы позавидовать и многие столичные вузы.

На первом же заседании кафедры в сентябре 1949 года Иовчук поставил задачу систематически проводить социологические исследования на предприятиях Екатеринбурга и Нижнего Тагила. Мы с ним побывали на "Уралмаше", встречались с руководителями завода, которые, разумеется, никогда не слышали о социологии и недоумевали, зачем такие исследования нужны заводу. Иовчук нашел доводы, которые убедили дирекцию и партком, в итоге преподаватели и аспиранты кафедры получили постоянные пропуска в ряд цехов (разумеется, никаких договоров тогда не заключали). Темы диссертаций аспирантов совпадали с порученными им разделами общего исследования. Руководство всей работой на предприятиях, начавшейся зимой 1952 года, поручили мне. Ни я, ни Иовчук, откровенно говоря, не имели понятия о методике и технике социологических исследований. Никакой литературы по социологии в Екатеринбурге не было. К счастью, я нашел изъятую в свое время, но сохраненную моим отцом книгу его коллеги В.И. Величкина "Производственные и бытовые условия рабочих Верх-Исетского металлургического завода", изданную маленьким тиражом в Свердловске в 1936 году. Эта, к сожалению, забытая ныне монография заслуживает того, чтобы войти в историю российской социологии. Крупный организатор здравоохранения на Урале, врач-гигиенист В.И. Величкин провел сплошной анкетный опрос рабочих сравнительно небольшого (в то время) завода. Результаты вызвали резкое недовольство руководства предприятия, городских и областных партийных органов. Например, оказалось, что 40,8% кадровых рабочих вообще не учились в школе; 7,5% – проучились год; 15,9% – два года; 30% детей рабочих не посещали школу; только 20% заводчан имели возможность слушать радио и т.д. Автор называл свою работу санитарно-гигиеническим исследованием, но на самом деле она освещала все стороны жизни предприятия и сразу же была строжайше запрещена, упоминать ее было невозможно, а почти весь тираж уничтожен. Эта книга стала для меня первым учебником социологии. Иовчук, бегло просмотрев ее, категорически запретил мне какие-либо ссылки на нее даже в разговорах с аспирантами.

На основе исследований кафедра предполагала издать социологическую монографию о рабочих промышленного предприятия. Мы провели в цехе сборки крупных узлов сплошное анкетирование рабочих, а в ряде других цехов "Уралмаша" – беседы-интервью. Естественно, руководство завода выделило нам лучшие по своему составу цех и участки. Однако когда анкета была обсчитана (конечно, вручную), те же руководители пришли в ужас. Данные оказались в достаточной мере негативными. Несмотря на широковещательные заявления о "всеобщем походе за знаниями", на обязательства добиться, чтобы все рабочие имели хотя бы неполное среднее образование, обнаружилось, что чем ниже образование группы рабочих, тем меньшая доля в ней учится. Поэтому разрыв между небольшой частью рабочих со средним образованием и рабочими, не имеющими неполного среднего образования, не только не уменьшался, но и резко возрастал. Наши данные вызвали целую бурю в парткоме завода, где утверждали, что социология “искажает облик рабочего класса". Все таблицы были изъяты и сданы в спецотдел. Иовчук заверил партком, что "компрометирующие" завод цифры в книгу не войдут. Некоторые из этих цифр действительно фигурировали только в текстах диссертаций. У аспирантов, в моих записях еще остались данные, которые мы попытались включить в главы книги. На этой почве возникла самая большая моя ссора с Иовчуком. Он наложил вето на большую часть этих материалов, а меня обвинил в "политической незрелости".

Таблицы заменяли, в основном, записями бесед с новаторами производства – "гвардией Уралмаша". Среди знатных рабочих были удивительно скромные, подлинно интеллигентные и милые люди, но на первый план лезли "профессиональные передовики". Они уже почти не работали, чуть ли не ежедневно заседая в президиумах разных организаций. Именно такие люди охотно давали интервью, представлявшие подчас сплошную выдумку и фальсификацию. У всех таких "передовиков" имелись "свои" статьи, а нередко и выпущенные областным издательством книги, к созданию которых их "авторы", разумеется, не имели никакого отношения. Так высказывания журналистов выдавались за мысли самих рабочих.

Уже название будущей книги "Социалистическое промышленное предприятие – школа воспитания коммунистической сознательности" априори определяло ее содержание. Это был значительный шаг назад по сравнению с уровнем, достигнутым исследованием В.И. Величкина. Не имея возможности использовать результаты опроса рабочих, мы стремились максимально привлечь объективные статистические данные, собранные нами в отделах заводоуправления. Однако когда уже после отбора материалов Иовчуком я принес книгу "Социалистическое предприятие..." в обллит, цензор отправил меня в спецчасть "Уралмаша" за разрешением опубликовать эти цифры в открытой печати. "Секретными" в итоге оказались все цифры, более или менее негативно представляющие ту или иную стороны жизни завода. Тут возмутился уже и Иовчук, но бороться с цензурой было абсолютно бесполезно. Свердловский же обллит отличался тогда какой-то особенной, феноменальной тупостью. Дело доходило до того, что в книге "Звездное небо" цензор снял фотографию телескопа, опасаясь, что под видом телескопа автор хочет разгласить секреты новых образцов зенитных орудий...

В таких условиях делалась книга, которую только при наличии развитого воображения можно назвать социологическим исследованием. Но именно такой и была "социология" последних лет сталинской эпохи. К нашему счастью, областные издания имели крайне ограниченный ареал распространения и почти неизвестны за пределами региона. Однако, каковы бы ни были пороки этой книги, она стала едва ли не первой попыткой возродить социологические исследования в послевоенной России.

После отъезда М.Т. Иовчука в Москву социологические исследования в Уральском университете продолжались. В этом, несомненно, большая заслуга его преемника на должности заведующего кафедрой философии М.Н. Руткевича. Он осуществлял и научное руководство небольшой социологической лабораторией, созданной при кафедре еще Иовчуком (первые ее работники – С.Г. Чаплыгина, В.В. Ксенофонтова). Вместе с группой преподавателей и аспирантов Руткевич начал исследования социальной структуры общества. С этой целью был избран нешаблонный тогда объект – жизненные планы выпускников высших и средних учебных заведений Урала.

Другая часть кафедры продолжила исследования на промышленных предприятиях. Иовчук, работавший тогда в Институте философии АН СССР и в МГУ, задумал большую коллективную монографию о подъеме культурно-технического уровня рабочих. К ее созданию была привлечена большая группа свердловских и московских философов и экономистов. В частности, в авторский коллектив и редколлегию вошел ректор Политехнического института, профессор Г.А. Пруденский, имя которого обычно связывают с развитием социологии в новосибирском Академгородке. Это, несомненно, справедливо. Однако не отмечается, что интерес к социологии пробудился у него именно в Екатеринбурге и во многом под влиянием Иовчука. Возникшие тогда дружеские отношения связывали их вплоть до смерти Пруденского.

Иовчук стремился издать книгу под грифом Уральского университета и Института философии, но в то время в институте вообще не оказалось людей, ведущих исследования на предприятиях. В конце концов из предварительного обширного списка предполагаемых авторов остались только М.Х. Игитханян, написавший чисто теоретический параграф о морали, и Ю.Г. Добрынин – автор маленького параграфа о религии, неоднократные обсуждения которого доставили немало веселых минут членам авторского коллектива из-за, мягко говоря, весьма своеобразной стилистики. Работа над книгой была трудной, мучительной и длилась почти пять лет. Пока шли эти дебаты, кафедра успела подготовить и выпустить под редакцией М.Н. Руткевича большую монографию "Практика – критерий истины в науке" (М., 1960), которая и сегодня не потеряла научной ценности.

Говоря о работе над задуманной Иовчуком книгой, я вспоминаю рассказ Бальзака "Неведомый шедевр". Бесконечные обсуждения каждой главы и столь же бесконечные их "доработки" отнюдь не пошли на пользу книге, которая и в первых вариантах меньше всего могла быть названа шедевром (в отличие от картины героя рассказа Бальзака). Но все же, перебирая чудом сохранившиеся пожелтевшие листы отвергнутых глав, можно проследить, как в процессе работы постепенно исчезали свежие мысли, интересные наблюдения и таблицы. Заметную лепту в ухудшение книги внесло и издательство.

Дело не только в том, что объединить материалы огромного авторского коллектива, включавшего людей с самым различным опытом – от академиков до аспирантов, – было невероятно сложно, если не невозможно, но и в том, что не было единой точки зрения на само исходное понятие "культурно-технический уровень". Под давлением Иовчука и Пруденского победило его "расширительное" толкование, согласно которому культурно-технический уровень фактически отождествлялся с культурным уровнем. Наши предложения сосредоточить внимание на овладении техникой и технологией, наукой и образованием были отвергнуты. Как можно писать о "ведущем классе", не говоря о его политической сознательности, атеизме, высокой морали и общественной активности! Объять же необъятное, как известно, невозможно.

И здесь заголовок книги заранее предопределял ее содержание: априори предполагалось, что культурно-технический уровень рабочих поднимается из года в год. Некорректно, очевидно, было и говорить о культурно-техническом уровне рабочего класса, а книга вышла в Москве в "Соцэкгизе" ("Мысль") в 1961 году под заголовком "Подъем культурно-технического уровня советского рабочего класса". В книгу попал только позитивный цифровой материал, которого оказалось очень мало.

Словом, первая опубликованная в столичном издательстве монография свердловских социологов лавров авторскому коллективу, честно говоря, стяжать не могла, хотя в ней были некоторые новые постановки проблем (например, впервые в послевоенные годы был поставлен вопрос о рабочих-интеллигентах, вызвавший впоследствии оживленные дебаты). Эту книгу стоит, скорее, рассматривать как определенную заявку на существование уральской социологии. Для нас же работа над ней стала толчком к выбору дальнейшего важного направления исследований: мы впервые начали заниматься проблемами культуры, которые и сегодня во многом определяют лицо уральской социологии.

В ходе работы над монографией редколлегия отвергала немало материалов, с чем мы не всегда были согласны. Возник замысел параллельно с "КТУР"ом (как мы шутливо называ