О.Б. Божков: «…ГОРИЗОНТ РАЗДВИНУЛСЯ И СТАЛ НАМНОГО ШИРЕ»

Божков Олег Борисович — старший научный сотрудник Социологического института РАН. Адрес: 198005 Санкт Петербург, ул. 7-ая Красноармейская, д. 14/25. Телефон: (812) 316–21–62. Факс: (812) 316–29–29. Электронная почта:olegbozh @hotmail .com

Интервью проведено Г.С. Батыгиным 13 февраля 2002 года.

Олег, расскажи, в какой семье ты воспитывался. Как учился в школе и как сложились твои научные интересы?

Отец у меня был шофером. Начинал он работать на Кавказе, а с 1930-х всю жизнь в Питере. Мама была чертежницей, потом слесарем. Последние годы (сколько я себя помню) она работала техническим секретарем в парткоме завода «Электрик».

Ты был единственным ребенком?

Да. Мама рожала трижды, а выжил я один. Родители у меня были замечательные. Я не помню случая, чтобы они при мне ругались, выясняли отношения. Правда, ко мне относились достаточно сурово. Если мама сказала: «Ты никуда не пойдешь», было совершенно бесполезно о чем-то еще говорить. Папа, напротив, был очень мягкий человек. Если папа сказал: «Ты никуда не пойдешь», я начинал канючить, и в конце концов он говорил: «Да иди ты к черту, куда хочешь с глаз моих». С папой было проще.

Папа был очень рукодельный. Он занимался фотографией, причем в смысле художественном это было никак. А вот с точки зрения техники фотографии он был виртуоз. Любой кадр вытягивал. Сам проявлял, печатал. Причем увеличители, фонарики, фильтры — все делал своими руками. Он умел все: паять, пилить, строгать, жестянщик был неплохой. Я много чему у него научился.

начал очень рано. У нас было заведено вечернее чтение вслух. Это было мое самое любимое время. Мы читали «Хижину дяди Тома», почти всего Жюля Верна, Джека Лондона, Лескова, Короленко, Пушкина.

Дома книг много было?

Жили мы в 9-ти метровом «пенале». Это была маленькая коммуналка — всего 3 съемщика на Петроградской. Книг в доме было немного — места не было. Правда, книги были стоящие. А кроме того, мы активно пользовались заводской библиотекой. Одна из первых книг, которую мы с мамой читали, — «Сказки дедушки Римуса». Я их люблю до сих пор. И у моего сына это тоже была одна из первых книг.

Расскажи, как вы пережили войну.

Родился я на 50-й день войны. Отец уже был на фронте. Маме пришлось несладко . В мае 1942 мы были эвакуированы под Бологое, в деревню Выползово. По «дороге жизни», но уже не по льду, а по воде. Это был небольшой караван из четырех барж, одну из них все-таки потопили, но не нашу.

Когда мы приехали в Выползово, нас определили на постой к тёте Тане Сорокиной. Я был жуткий дистрофик. У меня было пузо-барабан. Я, естественно не ходил, но был очень активным и ползал. И когда ползал, то все тётки в деревне рыдали. Потому что если ножки достают до пола, то ручки висят, а если ручки достают, то ножки висят. Я как конь-качалка ногами отталкиваюсь, руками подтягиваюсь. Когда сразу по приезде туда нам дали есть, я ни одной крошечки не оставил на столе. Крошечка упала — пальчик послюнил и подобрал. Но, потом ничего, довольно быстро оклемался. Там все-таки были молоко, яйца. Нормальное более-менее питание. С хлебом было неважно. Хозяйки ездили в Бологое, вещи и спирт выменивали на хлеб.

Естественно, после сильной дистрофии я был ослабленным и много болел. В 1943 году у меня была сильнейшая ветрянка. Рядом с Выползово стояли летчики (поэтому нас регулярно бомбили), у них был очень опытный фельдшер, который принес матери канистру рыбьего жира: «Вот мажь этим его болячки, жарь ему на этом, вари». Еще велел матери сшить мне ватно-марлевые рукавицы до локтя и завязать, чтобы не чесался и не сдирал болячки. И в общем, все обошлось. Когда мы вернулись из эвакуации в Питер, мать устроила меня в заводской детский сад. Здесь всех детей кормили рыбьим жиром, а меня от него тошнило, просто организм его уже не принимал. Мне очень дети завидовали, и даже били меня из-за того, что всем давали рыбий жир, а мне — гематоген или сироп шиповника.

А в школе ты где учился?

В 1948 году я пошел в школу № 45 Петроградского района. Надо сказать, что в первом классе мне учиться было скучно: читать, писать да и считать я уже умел. Я был очень живого нрава. Меня часто выгоняли из класса, чтобы не мешал другим. Матушку часто вызывали в школу. Где-то во втором-третьем классе я вошел в ритм. Я никогда не был отличником, ну и троечником тоже не был. Нормальный был ученик. В 7-м классе у меня вышел сильный конфликт с завучем Петром Ивановичем — преподавателем русского языка. Он меня оставил на второй год.

Да, причем я не скажу, что у меня было плохо с русским языком. Хотя родители систематического специального образования не имели, мать всегда очень грамотно писала, да и отец тоже. Так что наследственность была хорошая. С Петром Ивановичем мы сцепились по поводу пионерской работы, можно сказать, на идеологической почве.

Я вообще всегда был активный. С одной стороны как бы непоседа, но был председателем Совета отряда, начиная с пятого класса, а в седьмом меня избрали (а точнее — пионервожатая назначила, а остальные согласились) председателем совета дружины. На школьных вечерах я отвечал за радиоузел. И мы крутили, кроме нормальных пластинок, музыку «на костях» — буги-вуги, «Истамбул», самопальные записи Бенни Гудмана, Дюка Эллингтона (записывали передачи по «Голосу Америки» на магнитофон) и тому подобное. Петр Иванович был на фронте политработником и, как теперь понимаю, не мог допустить эту буржуазную пропаганду. Он начал меня прижимать «по всему фронту».

Невероятно, чтобы активиста на второй год оставили.

Но он же не активиста, а двоечника притеснял, и как бы не за пионерскую работу, а за плохое поведение. Он добился, чтобы меня выперли из пионерского руководства, во всяком случае, из председателей. И когда меня решили снять с поста председателя Совета дружины, вызвали в школу маму. «Да не пойду я никуда, — сказала мама. — Когда они тебя, разгильдяя, выбирали, меня никто не спрашивал, а когда понадобилось выгнать, почему-то у меня решили спросить. Пусть сами разбираются». Ну сами и разобрались.

Когда все мои одноклассники пошли в 8-й класс, я перешел в другую школу. Мои соседки по дому, девчонки-приятельницы, учились в знаменитой 47-й школе. Был такой роман «Семнадцатилетние», потом по нему фильм сняли — про 47-ю школу. Там я отучился 2 года. Потом мне надоела и школа, и вся эта учеба. И мы вместе с моим одноклассником Сашкой Осиповым решили пойти работать.

Это с какого класса? С 8-го?

Это после 8-го. Сашка нашел контору — Первый ленинградский велозавод — напротив Печатного двора на Геслеровском (Чкаловском) проспекте. Мы хотели работать токарями. Но почему-то его взяли в токари, а мне сказали: «Нам токарей больше не надо, будешь слесарем». Послали меня в сборочный цех в Старую деревню собирать детские велосипеды и санки. В сборочном цехе работали три бабки, два старичка и я, потом, правда, еще один паренек пришёл.

Примерно за час до обеда мне давали деньги, говорили: «Дуй в магазин». Я приносил «пузырь». Одну тётку отряжали на кухню. Там кухня была с большой плитой. Зимой эта плита отапливала все помещение, и было довольно тепло. Тетка варила щи, второе, в общем, нормальный обед. Все было хорошо. За обед без водки не садились, и я начал пить вместе со всеми…

Матушка приехала посмотреть, что же это за контора. Люди ей понравились, симпатичные старички. Но мне она сказала: «Ты там работать не будешь, я устрою тебя к себе на завод». И я начал работать на заводе «Электрик» в автоматном цехе учеником токаря, получил 4-й разряд. Участок у нас был небольшой, дружный и относительно молодой. Не могу сказать, что работа была уж очень интересной. Иногда мне все это здорово надоедало, и в такие дни меня было невозможно заставить что-либо делать. На этот случай у меня всегда находились какие-нибудь общественные дела. Кроме комсомольской работы на заводе я занимался в ЛИТО, стихи писал, в драматическом кружке состоял.

ЛИТО — это литобъединение?

Да. Через ЛИТО я и к комсомолу приобщился. Довольно быстро стал членом комитета цеха, а потом и заводского. Пошел учиться. Матушка меня допекла: «Хотя бы школу-то закончи». А при заводе была своя вечерняя школа, рядом с моим домом, на площади Льва Толстого. Там я закончил 9-й, 10-й, 11-й классы вечерней школы.

В этой школе был учитель русского языка Бецкий (имени и отчества уже не помню), с которым в 9-м или 10-м классе тоже был конфликт. Он у меня отнял на уроке тетрадь со стихами и главное — не вернул. Почитал и говорит: «Знаешь, а ты хорошо пишешь. Но не на уроках». И поскольку с этим дяденькой у меня был конфликт, то он сказал, что в его классе я учиться не буду. И меня хотели вообще выгнать из школы. А жена моя (тогда, естественно, она не была моей женой) была классным руководителем в параллельном классе. Она говорит: «Ладно, я его возьму в свой класс». А ее класс был довольно пожилой — взрослые люди учились, и из моего цеха там было три или четыре человека. Мне было 17, а им где-то по 26–28 лет, одному даже 32 года. Меня как бы на перевоспитание взяли в этот класс.

С математичкой Цецилией Альбертовной конфликт был посерьезнее. Она тоже пыталась оставить меня на второй год в 11-м классе. Все учителя ходили просить за меня. У меня что-то не ладилось с тригонометрией. Я ее считал никчемушней наукой и, честно говоря, ваньку валял. Перед экзаменом у нас была контрольная по математике, как бы репетиция, я эту контрольную написал на «5». А она не допустила меня к экзамену по алгебре, уперлась, и ни в какую. Устроила мне переэкзаменовку на осень.

В общем, с грехом пополам, с приключениями и переживаниями, не весной, а осенью 1960-го школу я окончил, но поступать куда-либо уже было поздно. И в университет на отделение журналистики я поступил только в 1961-м.

А почему ты поступал на этот факультет? У тебя уже была установка учиться журналистике?

Да.

То есть ты для этого писал, публиковался где-то?

Я писал стихи, активно публиковался. У нас была очень приличная заводская газета «Электрик». Еще когда в я школе учился, у меня были опубликованы стихи в «Ленинских искрах». И когда уже со школой завязал, начал работать собкором в газете «Смена», это областная комсомольская газета. Писал про всякие комсомольские дела и стихи печатал. И, в общем, мне все это нравилось — вроде бы получалось что-то. Я решил, что пойду на журналистику.

А какая была общая ценностная атмосфера в твоей среде в конце 1950-х — начале 1960-х годов? Что вы читали? Наверное, «Новый мир»?

Не только много читали, но и издавали свой журнал «Мысль и слово». У нас была такая компания в 47-й школе… Мои приятели были на 2 года старше, соответственно из 9-го и 10-го классов. Я был практически бессменным редактором стенгазеты во всех школах, где учился. Но газеты мне как бы стало маловато, и вот мы начали издавать журнал в 45-й школе. Там вышло, наверное, номера четыре. Статьи печатали на машинке, а иногда и от руки писали, иллюстрации рисовали и тушью, и гуашью или акварелью. И в 47-й школе мы выпустили номеров восемь этого журнальчика.

При этом ты был еще комсомольским активистом?

В школе я был скорее пионерским активистом, потому что за не очень хорошее поведение меня в комсомол так и не приняли. Хотя не знаю, что там было нехорошего. Ну, строптивый был, если я чего-то не хотел, заставить меня было абсолютно невозможно; если я чего-то хотел, то запретить это мне было тоже невозможно. Это далеко не всем нравилось. Вплоть до того, что контрольная, а у меня нет настроения. В четвертом, по-моему, классе была контрольная по математике, дали задачу: какой-то пассажир засекает время, за сколько времени мимо него проехал встречный поезд, и надо узнать длину встречного поезда… Я знаю, как ее решать, но очень не хочется. Я просто написал, что если этому дураку делать нечего, то у меня дел по горло.

Как Буратино, примерно так.

Нарисовал там какого-то гуся и отдал учительнице, а она, естественно, поставила кол, родителей вызвала на педсовет. Добивалась, настырно так, от меня объяснения моего хулиганского, как она считала, поведения. А чего тут объяснять, ну не хотел я писать эту контрольную, не интересно было.

Журнал наш назывался «Мысль и слово». Довольно много мы философствовали. Половина любого номера была посвящена философии.

Декарта читали. Читали Спинозу, Гегеля, Петра Лаврова, Кропоткина, Бакунина, Карла Маркса и Ленина. И очень горячо обсуждали проблемы революции, эволюции… Корней Иванович Чуковский тогда разразился в «Литературке» статьей по поводу русского языка, что с ним что-то такое непонятное делают. Эта тема у нас тоже присутствовала. Мы, конечно, были в основном согласны с Корнеем Ивановичем. Еще был в этом журнале такой раздельчик, как бы юмор — ошибки в сочинениях. Ошибки и грамматические, и стилистические, всякие курьезы.

Поэтому к журналистике я был подготовлен. Когда переводился на заочное, мне сказали: надо, чтобы работа была поближе к специальности. Тогда я с «Электрика» перешел в типографию. А типография находилась рядом с БДТ на Фонтанке. В этом же здании были разные редакции: «Ленинградская правда», «Смена», «Строительный рабочий» и т. п. Я начал сотрудничать сначала со «Сменой», там я практически всех журналистов уже хорошо знал. А потом я из типографии ушел — по состоянию здоровья, мне запретили в ночную смену работать. И устроился в «Ленинградскую правду». Был там такой статус: штатный внештатный сотрудник. То есть я не в штате, но постоянно работаю, постоянно публикуюсь, а получаю только гонорар. Однако по моему среднему гонорару мне оплачивали отпуск и больничный лист.

И вот этим штатным внештатным я там нормально зарабатывал. Было это при отделе информации. Каждый сотрудник курировал определенную тему. У них были «не закрыты» коммунальное хозяйство и местная промышленность. Эту амбразуру мною и закрыли. Но потом настал кубинский кризис…

Да. 1963 год. В газете не стало места для моей тематики. Я вдруг оказался на нулях, потому что платят мне с опубликованных строк. Материала лежит полно, но это же информация, сегодня ее не опубликовали, завтра не опубликовали и все — проехали. У меня были и большие публикации, проблемные, которые могут и полежать, но все равно, мне платят только тогда, когда опубликовано. И сотрудница отдела информации Зоя Фёдорова пристроила меня в многотиражку объединения «Светлана». И еще я устроился сторожем во вневедомственную охрану. Работал сутки через трое. Был у меня стационарный объект — межрайонный склад на набережной Робеспьера. Приходил на работу к концу рабочего дня и до утра. А в выходные мы там сутками дежурили. Меня эта работа устраивала тем, что ночь я там, а три дня у меня свободных, и я могу бегать по своим журналистским делам.

На «Светлане» я проработал шесть лет, вплоть до окончания университета.

Ты там корреспондентом работал?

Я там работал литсотрудником. Нас было пять человек. Это было большое объединение, в него входили, кроме завода «Светлана», завод им. Энгельса, завод рентгеновских трубок, что у Нарвских ворот. Это только в Ленинграде. А еще большой Новгородский полупроводниковый завод, Новгородский механический завод и в Малой Вишере — большой завод «Коммутатор», который выпускал электровакуумное стекло, елочные игрушки, стеклянную посуду и коммутаторные лампочки. Мне приходилось в Малую Вишеру и в Новгород довольно часто ездить.

Расскажи о своей дипломной работе.

Мой диплом назывался «Газета и ее читатели», по сути дела это была программа и результаты социологического исследования. Диплом я защитил в 1969 году, а исследование начал значительно раньше, году в 1965-м. Исследование было неслабое, потому что я не только опрашивал читателей, но также анализировал газетные публикации. Меня интересовало восприятие читателями газетного материала, их информационные потребности, удовлетворенность газетой. Выборка репрезентировала работников объединения, а не только подписчиков газеты.

В 1966 году меня комсомол мобилизовал… Что значит мобилизовал? Я сам напросился. Летом на Ямал собирался студенческий отряд. Огромный — 1200 человек. В основном это Политехнический институт, но, кроме того, были еще студенты педиатрического института, Политехникума, который при «Светлане», и Лесотехнической академии. Ленинградский сводный отряд. Я как член райкома комсомола подрядился к ним журналистом, решил, что такому большому отряду (одна группа от другой с запада на восток в 1,5 тыс. км и с юга на север тоже примерно столько), нужна своя газета…. На «Светлане» меня отпустили. Райком комсомола выдал солидную бумагу. С этой бумагой поехал в Салехард. Договорился с редакцией газеты «Красный Север», они взяли меня в штат. Предполагалось, что на три месяца, но проработал я там совсем немного, выпустил всего четыре номера.

В областном штабе студенческих отрядов невзлюбили командира нашего сводного отряда. И его подставили, предложили ему выпить, причем вместе с заместителем командира областного отряда, и за этим занятием «накрыли» (тогда вводили «сухой закон для студотрядов). Причем местному начальнику ничего, а нашего командира…. Письмо в Выборгский райком комсомола Ленинграда, в райком партии…

В общем, его выгнали, комиссар стал командиром, а я получил предписание из Выборгского райкома комсомола Ленинграда принять на себя функции комиссара. Потому что больше некому.

Дивизионный комиссар.

А когда стал комиссаром, то до газеты у меня, естественно, просто физически руки не доходили. Надо отдать должное: в «Красном Севере» очень славный был редактор ненец. Он окончил в Питере факультет Института народов Севера и отделение журналистики в Питере. У него было двойное высшее образование. Очень симпатичный человек. И когда я принес ему заявление об увольнении, он сказал: «Не буду я тебя увольнять, получится, так получится. Не получится, так не получится. Во всяком случае, ты нам будешь писать что-нибудь». Кое-что я для них писал.

С местными работодателями было много проблем. Мы с командиром и с главным инженером отряда довольно много мотались по Северу, в основном занимались выколачиванием заработанных студентами денег. Пришлось осваивать дисциплину, которая в университете мне казалась бесполезной — бухгалтерский учет. Именно она мне пригодилась там больше всего, потому что приходилось разбираться с накладными, нарядами, актами приема-сдачи работ, с расчетами зарплаты. Во все это пришлось влезать с потрохами. Вместо трех месяцев я там проторчал… Уехал где-то в конце апреля, а домой вернулся только в конце октября, к ноябрьским праздникам.

Какой это был год?

1966-й. Трансляции матчей Чемпионата мира по футболу, мы там только по радио могли слушать. Тогда же началась культурная революция в Китае, как раз летом Мао Дзе дун делал заплыв по реке Ян-цзы.

С севера я не домой помчался , а в Москву в ЦК комсомола, и приехал я туда с таким настроением: это просто преступление — студентов 2-го — 3-го курса посылать в такие места. Короче, приехал за правду бороться. А в ЦК комсомола были питерские знакомые. Был там очень достойный человек Вадим Борисович Чурбанов, который потом стал редактором журнала «Клуб и художественная самодеятельность». Мы с ним в Питере в 1964–1965 годах занимались организацией молодежных клубов и кафе. Была такая мода где-то начиная с 1963-го и может быть чуть пораньше — молодежные кафе, молодежные клубы. Он тогда работал то ли зав., то ли зам. зав. идеологическим отделом обкома комсомола.

Так ты в ЦК комсомола приехал к Чурбанову?

Да, я приехал к Чурбанову, поскольку я его хорошо знал. А он мне говорит: «Знаешь, с этой машиной воевать — дохлый номер. Единственное, что ты можешь сделать, это писать статьи». Я писал тогда проблемные статьи «Красном Севере».

Одной из проблем, с которой так ничего толком не удалось сделать, была проблемы тундры. В тундре очень тонкий слой гумуса (плодородной почвы). А там как раз газ и нефть, разведка идет. Трактор прошел по тундре — слой гумуса разворотил, следующий трактор по этой колее не идет, боится увязнуть. А поскольку по одной колее дважды не ездят, то ширина такой «дороги» кое-где достигает 1,5–2 км. Завезли буровую для поиска, поработали. Дизель перетащили на следующую буровую, а все остальное железо так там и валяется. Притаскивают бочки с горючкой, бросают их, и потом их никто не собирает. Тундра вся завалена. Земля разрушена, раскурочена. На много-много лет все погублено. У меня была такая статья: «Безумно богатая страна, и ничего нам не жалко». Жванецкий эти слова придумал независимо от меня, а я — задолго до него. Жванецкий продолжение написал: «Безумно богатая у нас страна, и ничего нам не жалко. Но главное богатство — люди».

Так у нас всегда осваивались новые территории.

Потом уже всех ребят отправили домой. Оставались командир, комиссар и главный инженер, мотались по всей этой огромной территории Ямало-Ненецкого национального округа — выколачивали деньги. Я ехал домой, у меня был в портфеле аккредитив где-то на 120 тыс. рублей и еще 90 тыс. наличкой. Так что я свой портфель из рук не выпускал.

А пока я ездил на Север, у меня два экзамена в университете ос тавались недосданные. И мне матушка прислала телеграмму: «Дорогой друг, тебя отчислили из университета за твои академические долги». Когда я приехал с Севера, первым делом подал заявление на восстановление. Но как раз в тот день, когда должны были это заявление рассматривать и надо было лично присутствовать, меня от «Светланы» послали в Новгород. А когда вернулся из командировки, уже «поезд ушел». Я решил, что не буду связываться с министерством и отдохну. В общем, и тут на второй год остался. Этот год у меня растянулся на полтора. Потом восстановился нормально. Но за эти полтора года на заочном добавили еще год обучения (было 5 лет, а сделали 6 лет). Оказалось, что мне &