И. В. БЕСТУЖЕВ-ЛАДА: «ПРОГНОЗИРОВАНИЕ БЫЛО ИЗНАЧАЛЬНО ОБРЕЧЕНО НА ПОГРОМ»

(Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах / Отв. ред. и авт. предисл. Г.С. Батыгин; Ред.-сост. С.Ф. Ярмолюк. - СПб.: Русский христианский гуманитарный институт, 1999).

Мой путь в социальное прогнозирование начался в 1951 году, когда я, двадцатичетырехлетний аспирант Института истории АН СССР (специальность – военная история) вздумал посоветовать товарищу Сталину, как быстрее перейти от социализма к коммунизму. Идея была проста и частично реализована впоследствии без моего участия: преобразование школ в школы-интернаты, где еще непорочные дети отделены от порочных родителей и воспитаны отборным корпусом преподавателей в соответствующем духе. Разумеется, не приходило в голову, что просто дополняю одну утопию другой, еще более кошмарной. Да и не мне одному: почти все, кому приходило, были к тому времени перебиты или сидели в концлагерях.

Были и другие прожекты, столь же утопические. За некоторые из них получена благодарность. Но движение к коммунизму от этого не ускорилось. Тогда решил написать научно-фантастический роман о коммунизме – такой, чтобы читателя проняло и он стал менее порочным, чем был. Иными словами, задумал написать примерно ту самую "Туманность Андромеды", которая прославила одного из моих будущих духовных наставников – И.А. Ефремова. Но как историк к тому времени уже знал, что прежде, чем написать о чем-то, надо сначала ознакомиться с написанным на эту тему. Отправившись в "Фундаменталку", открыл каталожный ящик с надписью "Утопический социализм" и перечитал названные там произведения. А затем обнаружил рядом ящик с надписью "Социальные утопии", и когда открыл его, бросились в глаза две карточки: “.Уэллс Г. Предвидения о воздействии механики и науки на человеческую жизнь и мысль. М., 1901” и “Циолковский К.Э. Будущее Земли и человечества. Калуга, 1928”.

Эти две книги определили мою последующую жизнь.

I.

Целых три года, забыв о своих утопиях – как говорится, в свободное от работы время – читал книги, указанные в каталоге. Наконец, весной 1956 года под впечатлением от прочитанного пришла мысль: оказывается, будущее может и должно быть таким же объектом исследования, как прошлое и настоящее. Следовательно, должна быть и особая наука о будущем, своего рода история будущего. Я назвал ее "футурология", не зная о том, что О.Флехтгейм уже ввел в оборот этот термин в 1943 году – правда, в ином контексте и смысле. Для меня он был секретно-рабочим, и я очень боялся унести с собой в могилу тайну рождения новой науки: даже оставил на всякий случай специальное завещание.

Еще три года ушли на подготовку по собранным материалам трех монографий: "Контуры будущего", "Перспективы соревнования социализма с капитализмом" и "Третья мировая война" (параллельно с работой над четвертой монографией – по предыстории Первой мировой войны, я защищал ее как докторскую диссертацию). И еще шесть лет ушло на попытки опубликовать их последовательно в пяти издательствах, одну за другой.

В 1961 году основное содержание первой монографии было кратко изложено в брошюре "Если мир разоружится" (ко встрече Хрущева с Кеннеди в Вене), а в 65-ом она была издана в переработанном под комментарий к Программе КПСС виде в соавторстве с О.Н. Писаржевским. Я готов был на любые сокращения и переделки, лишь бы сохранилась фраза: "На наших глазах складывается и развивается целая "наука о будущем" – социально-экономическая и техническая прогностика”.

Закупив несколько десятков экземпляров только что вышедшей книги, я отправился в ЦК КПСС и Президиум АН СССР с предложением создать Научный совет по прогностике: раз такое напечатано – значит, это не антимарксизм! Идею поддержали несколько академиков: А.И.Берг, Д.И.Щербаков, С.Г. Струмилин, В.П.Волгин и другие. К лету 1966 года она была проработана организационно, и дело шло к созданию такого совета. Но произошли события, которые придали делу иной оборот.

Пытаясь "легализовать" прогностику, я не знал, что всего лишь продолжаю линию "прагматизации" обществоведения, начатую почти одновременно с моими советами товарищу Сталину. Первым в этом ряду был академик В.С.Немчинов, выступивший с идеей, суть которой кратко можно свести к следующему: если на базе буржуазной политэкономии ведутся конкретные экономические исследования, дающие огромный эффект, включая миллиардные прибыли, – то почему же на базе марксистско-ленинской политэкономии нельзя развернуть аналогичные исследования с аналогичным эффектом не в долларах, а в рублях? Вторым, чуть позже, выступил профессор А.А. Зворыкин. С той же логикой: если на базе буржуазной социологии ведутся конкретные социальные исследования, дающие огромный эффект, то почему же на базе истмата нельзя развернуть аналогичную работу? Я слышал об этих выступлениях, но никак не связывал их со своим собственным, хотя логика была та же: если на базе буржуазной футурологии начинают развертываться конкретные прогнозные разработки, дающие огромный эффект, то почему же на базе научного коммунизма нельзя делать то же самое?

Два первых выступления сработали во время второй по счету "перестройки" (хрущевские реформы 1956-64 годов, считая первой ленинскую НЭП 1921-29 годов). Первое вылилось в бурное развитие экономико-математических исследований (создание ЦЭМИ и других институтов конкретной экономики). Второе – в полулегализацию социологии (разрешение вступить в Международную социологическую ассоциацию). С третьим обстояло сложнее: при Хрущеве любая "литература о будущем", исключая чисто технические аспекты, могла выходить в свет только как комментарии к Программе КПСС. Чтобы издать "Если мир разоружится" и не поставить под удар свою докторскую диссертацию, вообще не вылететь с работы в АН СССР, я вынужден был спрятаться под псевдонимом И. Лада (название села, где родился). Таким образом, с 1961-го по 1967 годы существовали два разных человека: доктор исторических наук И.В.Бестужев и безвестный журналист И.Лада – каждый с двумя книжками, с полусотней статей и со своей корреспонденцией, не имевшими ничего общего между собой.

В 1965 году началась третья "перестройка" – косыгинские реформы 1965-71 годов. На очередном партсъезде прозвучало требование покончить с волюнтаризмом в науке и прочнее опереть экономическое планирование на научную основу, расширив его диапазон включением социальной проблематики. Новый вице-президент АН СССР по общественным наукам академик А.М. Румянцев получил от ЦК КПСС "добро" на создание ряда институтов, которые занялись бы не только пережевыванием цитат из классиков и материалов партсъездов.

Летом 1966 года мы встретились с доцентом Академии общественных наук при ЦК КПСС Э.А. Араб-Оглы, который слышал мои выступления в Институте истории и на их основании сделал мне неожиданное предложение. Он сообщил, что в системе ВЦСПС создается Институт международного рабочего движения, который со временем наверняка станет академическим. Там ему предложили возглавить отдел по социальной проблематике в составе трех секторов. Один из них согласился сформировать Ю.А. Замошкин, другой – Н.В. Новиков, а третий – с любым названием, по моему усмотрению, лишь бы в рамках проблематики отдела – он предлагает мне.

Причина приглашения была предельно проста: в новом институте надо было формировать ученый совет, для этого требовался определенный минимум докторов наук, а кто из них – тогда не столь многочисленных – согласится идти из цековской или академической системы в профсоюзную?

II.

Мне очень не хотелось уходить из Института истории, где я помогал директору института академику В.М. Хвостову в подготовке второго издания "Истории дипломатии" и где он включил в план – что делалось в редких случаях и для именитых ученых – две моих 20-листовых монографии по дипломатической предыстории Первой мировой войны (вторая так и осталась не оконченной, опубликована лишь частично). В.М.Хвостов – если не считать моих близких друзей – был единственным человеком в институте, кому я раскрыл тайну И.Лады, преподнеся "Контуры грядущего". Он дал согласие, после завершения работы над вторым томом, на еще один двухтомник (40 авторских листов) под названием "Развитие представлений о будущем в мировой общественной мысли". Продолжая работу по военно-дипломатической истории, я параллельно начал собирать материалы и по этой теме. К лету 1966 года у меня уже были закончены 10-листовые монографии по эсхатологии Древней Индии и социальным утопиям Древнего Китая (обе в сильно сокращенном виде опубликованы позднее в трудах Института востоковедения и Дальнего Востока). Кроме того, написаны две обзорные монографические статьи (впоследствии тоже опубликованы) по развитию представлений о будущем с древнейших времен до наших дней. Оставалось развернуть этот обзор в серию монографий, для чего открывалась вполне реальная перспектива. Жалко было расставаться с ней.

В.М.Хвостов, которому я сообщил о сделанном мне предложении (уже решившись принять его), попытался отговорить меня от такого шага. С великолепием сановника, оставшегося в памяти всех, кто знал его, он в нескольких словах пророчески обрисовал мое будущее.

– Вы идете, как говаривали раньше, в чужие люди, – сказал он мне. – Здесь ваше место и ваш путь определены, здесь все вас знают, и вы никого не задеваете. Если не случится ничего сверхъестественного, можно назвать приблизительно годы, когда вас произведут во все следующие научные чины. Работайте спокойно – и вы составите себе имя в науке по той проблематике, к которой склонны. Если же вы уйдете, то куда бы вы ни ушли – вам придется либо стать "шестеркой" у человека, занимающего в науке более высокое положение, и "пахать" на него, теряя лучшие годы жизни, либо остаться аутсайдером, и тогда вас все время будут пытаться обокрасть и унизить. Так устроена жизнь.

Впоследствии я не раз вспоминал эти пророческие слова, хотя тогда им не поверил. В моем решении броситься в омут неизвестности, порывая с уже накатанной научной карьерой, определяющую роль сыграло соображение, что таким способом можно без труда добраться до того, о чем безуспешно хлопотал несколько лет: создать Научный совет АН СССР по прогностике в составе ведущих ученых страны, проявивших к ней интерес. Мне было заранее разрешено создание на базе сектора постоянно действующего семинара по прогностике и секции в создававшемся тогда Научном совете по проблемам НТР. А от семинара и секции до специального Научного совета по прогностике – рукой подать.

Если бы Хвостов открыл передо мною такую перспективу – я, возможно, остался бы в Институте истории. Но ему это, наверное, в голову не пришло. А может быть, это было выше его возможностей: Институт истории, как и другие академические институты такого уровня, в отличие от новоиспеченных, был весьма консервативным учреждением. И я решился.

III.

С начала 1967 года я стал регулярно ходить в роскошное здание на Ленинградском шоссе, где разместился ИМРД ВЦСПС. Не могу сказать, что меня встретили там с восторгом – скорее, выжидательно-настороженно. Это и понятно: какая-то таинственная футурология, попахивающая шарлатанством. Да к тому же вскоре, по случаю легализации прогностики, произошло сдвоение фамилии и псевдонима, что выглядело совсем уж экзотически. Но постепенно члены ученого совета ИМРД поняли, что я не собираюсь вторгаться в сферу их интересов, а прогностика на поверку оказывается такой же разновидностью научной работы, как и другие разновидности. И хотя я не принадлежал ни к одной из групп, которые вскоре начали борьбу между собой, столь же постепенно вписался в коллектив настолько, что "выписывался" потом при обоюдном сожалении, можно даже сказать, расставались дружески.

Через несколько месяцев институт переехал в здание выморочной школы в самом центре Москвы – в Колпачном переулке рядом с площадью Ногина, и все сектора разместились в классных помещениях. Это надолго притупило мою бдительность в отношении размещения. Мне казалось, что если уж учреждается сектор – то должен быть кабинет заведующего и комната для работы коллектива. Так было, так стало и я не сомневался, что так будет всегда.

Кроме того, дирекция полностью выполнила свои обещания. Сектору был выделен примерно десяток штатных единиц, и они были заполнены по усмотрению заведующего. Это тоже усыпило бдительность: казалось, что если ответственные люди что-то обещают, то они всегда и во всех случаях отвечают за свои обещания.

Жизнь впоследствии жестоко наказала за подобные заблуждения. Забегая вперед, скажу, что коллектив подобрался замечательный: все, как на подбор – яркие, талантливые личности с добросовестным отношением к работе. К сожалению, не считаю этичным перечислять здесь фамилии: одни уже ушли из жизни, другие – из науки, третьи ударились в такую политику, которая кажется мне предосудительной. Не хочется показывать черно-белое кино, раздавая положительные или отрицательные оценки людям, которые давно стали иными, чем были. И главное – я сам больше всего виноват в том, что они стали иными. Во всяком случае, не такими, какими хотелось бы их видеть сегодня.

Называясь “Сектором прогнозирования социально-экономических последствий научно-технического прогресса”, он, по сути, являлся (среди примерно тысячи появившихся вслед за ним в 1967-68 годах секторов и отделов прогнозирования научно-технического, экономического и другого профиля) единственным сектором социального прогнозирования. В разное время родилось еще несколько секторов социологического профиля, но они давно скончались. Сектор как сектор: занимался тем, что было обозначено в его названии, собирал зарубежные материалы, вел разработки теоретического, методологического, методического и прикладного характера. На основе этой работы мною были написаны несколько брошюр и книга "Окно в будущее: современные проблемы социального прогнозирования" (М.: Мысль, 1970), которая несколько лет числилась в центральных библиотеках как наиболее часто спрашиваемая студенческой молодежью.

В особую заслугу сектору можно поставить решение проблемы "науки о будущем". После нескольких месяцев конструктивных дискуссий было признано, что такой науки в принципе быть не может, потому что с интересующей нас точки зрения мы живем в мире не трех времен, как считаем удобства ради, а всего двух: прошлого и будущего, которое непрерывно перетекает в прошлое через миг – разделительную линию меж тем и другим. Науки, занимающиеся прошлым, называются историческими. Все остальные науки занимаются будущим, перетекающим в прошлое, причем в триединстве имманентных им функций анализа, диагноза и прогноза. Если какая-то наука попытается монополизировать третью функцию, то обиженными окажутся все остальные. Вот почему мечта о "футурологии", увы, нереальна. Зато может и должно развиваться особое, междисциплинарное направление научных исследований, получившее у нас (после ожесточенных баталий) название прогнозирование, а на Западе исследование будущего.

Заслуга была тем весомей, что к тому же выводу примерно в то же время пришла (разумеется, независимо от нас) знаменитая "Комиссия 2000 года" Американской академии наук и искусств под председательством Д. Белла. К концу работы оба коллектива состояли в интенсивной переписке на равных, хотя американцы начали более чем на год раньше нас.

Единственное, в чем американцы значительно опередили нас, так это в разработке концепции так называемого технологическогопрогнозирования: признание невозможности предсказания процессов, поддающихся управлению (поскольку предсказание перечеркивается – самоосуществляется или саморазрушается – решением), и замена предсказания анализом тренда (экстраполированной в будущее наблюдаемой тенденции) с целью выявления назревающих проблем, что составляет поисковое или эксплораторное прогнозирование, а также оптимизацией тренда с целью выявления возможного решения проблемы (нормативное прогнозирование). По сути, происходит как бы взвешивание возможных последствий намечаемых решений, что повышает их эффективность.

Американцы разобрались с этими вопросами на протяжении первой половины 60-х годов, а мы начали разбираться только во второй, причем очень многие у нас не разобрались до сих пор.

Слабым утешением является то обстоятельство, что, как известно, многие научные открытия совершаются в России, тут же забываются, заново переоткрываются на Западе и уже потом принимаются в России благосклонно, как всякий импорт. Не является исключением и технологическое прогнозирование. В 1980 году мои аспиранты принесли мне – к стыду моему как доктора исторических наук – оттиск статьи В.А. Базарова из "Планового хозяйства" (1928, № 2), из которой явствовало, что автор сформулировал принципы технологического прогнозирования за 30 лет до американцев, но американцы не умеют читать по-русски, а мы ленимся читать вообще. Поэтому американцам пришлось переоткрывать открытое заново, а нам утешаться поговоркой о России как “родине слонов”.

Но, конечно же, основную свою роль сектор сыграл, как и намечалось, в качестве катализатора прогностики.

Спустя всего месяца два после своего перехода в ИМРД, еще в здании на Ленинградском шоссе, я собрал свой первый семинар, ради которого пошел на авантюру. Пришло человек сорок, и дискуссия (как быть с прогнозированием?) получилась довольно интересной. По требованию собравшихся через две недели состоялся второй семинар. На него явилось человек двести, и возникла проблема: где проводить? К счастью, нам дали зал примерно на двести человек – все, чем располагал институт. К третьему семинару стало ясно, что придет не меньше тысячи человек: рабочий телефон надрывался с утра до вечера, мой домашний – почти круглосуточно, а "послы" от разных учреждений и организаций шли каждодневно десятками. Я пришел в отчаяние, как герой сказки, который пустил в ход чудо-мельницу, а она стала погребать его горой намолотой соли.

Еще раз выручил случай. Среди "послов" оказались представители оргкомитета Всесоюзного симпозиума по патентно-информационному поиску, которые уже провели один симпозиум и предложили провести другой совместно, специально по проблематике прогнозирования, в здании арендуемого клуба. С тех пор в Москве, Киеве, Ленинграде и Новосибирске регулярно собирались конференции по прогнозированию с десятком секций, почти ежеквартально – симпозиумы по отраслям прогнозирования, почти ежемесячно – коллоквиумы, раз в две недели или даже раз в неделю – множество постоянно действующих семинаров. Это было посильнее Научного совета АН СССР: в движение оказались вовлеченными тысячи и тысячи научных работников. Казалось, задуманное более чем оправдывается. Но так только казалось.

IV.

Началось повальное увлечение прогнозированием, а что это такое – толком мало кто знал. И спрос на прогностические знания рос экспоненциально. Естественно, прогнозирование сразу же попало в огонь идеологической борьбы. Его противники утверждали, что оно противостоит социалистическому планированию (позднее выяснилось, что так оно и есть на самом деле). Накал страстей в 1967-68 годах был таков, что некоторых ораторов приходилось выносить из залов с инфарктами и инсультами. Конец дискуссиям, да и то компромиссный, положило постановление ЦК КПСС и Совмина СССР от 23 сентября 1968 года "О мероприятиях по повышению эффективности работы научных организаций и ускорению использования в народном хозяйстве достижений науки и техники", где специально указывалось на то, "чтобы по важнейшим направлениям народного хозяйства впредь разрабатывались научно-технические прогнозы на длительный период (на 10-15 и более лет)". Заметим, что легализовались только научно-технические прогнозы, а явочным порядком разрабатывались экономические, социальные и политические. Добром кончиться такое никак не могло.

Не успела развернуться первая "перестройка" (НЭП), как стало ясно, что ее продолжение приведет к низложению номенклатуры, уже успевшей пригреться на насиженных местах. И номенклатура предпочла личную диктатуру Сталина, чтобы сохранить свое положение. Не успел Хрущев начать вторую "перестройку", как последовали события в Венгрии и туманно забрезжили контуры кризиса социализма. Далее Хрущев только и занимался тем, что осаживал развязанные им же самим силы, но запутался и сошел со сцены. Косыгин развертывал третью "перестройку" несколько дольше, но и тут логика была прежней: события в Чехословакии, реакция – сначала исподволь, а потом все решительнее – стала брать свое. И эта перестройка, как и последующие, вплоть до горбачевской, оказалась изначально обреченной на крах и откат в застой. В том же контексте было изначально обречено на погром движение прогнозирования (и не только оно).

Но это – вид с высоты сегодняшнего дня. А тогда казалось, что не будет больше ужасов сталинизма, не будет хрущевского волюнтаризма, а будет социализм "с человеческим лицом" (утопия “шестидесятников”, составлявших основу движения за "прагматизацию" обществоведения, о чем упоминалось выше). И казалось, что волна успехов в развитии прогнозирования будет нарастать и нарастать – только бы не наделать глупостей.

Такова была ситуация глубокой осенью 1967 года, когда я телефонным звонком был вызван к вице-президенту АН СССР А.М.Румянцеву. Сделанное им предложение повергло меня в смятение: это было намного больше того, о чем я мог мечтать.

Судите сами. Планируется, как некий аналог уже созданного Центрального экономико-математического института (ЦЭМИ) создание Центрального института конкретных социальных исследований (ЦИКСИ) – под номинальным директорством Румянцева, в составе т